Ладно, папа пришёл, доброе утро.
Поворачиваю голову на Михаила. Он секретарь сего собрания от Адмиралтейства. Сын изображает лицом вымученное смирение. Понятно. Не хотел переходить дорогу брату.
— Итак, господа, прошедшая война и усмирение бунтовавших выявили множество проблем в нашей военной организации. Прошло четыре года с подписания мира в Варне, но я всё ещё вижу эти проблемы. Наша же военная доктрина опирается именно на наши технические преимущества. На скорость передачи сигнала и на мобильность войск, которые были нашим преимуществом со времён зимнего похода на Маастрихт. Но, времена меняются, господа. Если завтра большая война, то наше техническое преимущество уже не такое и решающее. Та же Швеция закупила паровые котлы в Англии и активно экспериментирует с пароходами. Лет через десять они смогут и наш флот настигать и возить войска с припасами быстрее в Або. Думаю они и сами через пару лет начнут паровые двигатели производить, как с прошлого года казнозарядные винтовки. Линия светового телеграфа у них уже построена. И мы помним, что наши, так сказать, друзья из европейских столиц окажут и оказывают Швеции помощь не только сочувствием. Шведская армия очень быстро перевооружается, насыщается пушками и реорганизуется по образцу Русской Армии. А Швеция, господа, это не Османия. Они не числом, а умением воюют. Избежать войны у нас не получится. И нужно определить когда она для нас будет успешней.
Обвожу взглядом трудящихся.
— Шведы больны реваншем. Доктрина и цели войны у них постоянно звучат в Риксдаге — возврат всей Финляндии и Западной Карелии. Не особо стесняются в запросах их пресса и мой венценосный брат Густав III. Им грезится возврат Лифляндии, Эстляндии. Про возврат земель непосредственно Петербурга и Ингерманландии они пока молчат, но, если обстоятельства сложатся, то и их тоже. Впрочем, вы всё это знаете и без меня.
Пока я вещал, я внимательно смотрел за присутствующими. Не всем, наверное, понравилось моё тут появление. Павел их устраивал больше. Но, люди здесь собрались опытные, умеющие держать лицо. Но, даже здесь, найдутся те, на кого мой Наследник, точнее Катя, вполне могут опереться вдруг что.
Паранойя скажете вы? Нагнетаю и перегибаю палку? Да. Я живу на свете уж полтора века и всё ещё жив. А убить меня пытались много раз. Несколько человек я казнил или многих отправил в ссылку…
Пока армия меня любит и я не делаю резких движений — у меня есть уверенность в их повиновении. Но я не Людовик XVI и той истории Царь Николай II, я не дам дворянскому болоту страну погубить. Менять уклад буду. Медленно, но уверено. А кто поперек станет — не побоюсь, как дед, лично головы рубить.
— Господа, я изучил наши планы мобилизации. Я не удовлетворён.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПОКОИ ИМПЕРАТОРА. 11 апреля 1782 года.
Лена играла с семилетней Машей. Что-то они там рисовали вместе с дочерью.
Она подняла голову в мою сторону:
— Кушать будешь? Приказывать подать ужин?
Усаживаюсь на пол, рядом с Еленой и Марией.
— Кушать? Да, пожалуй. Как ваши дела?
Грустная улыбка.
— Доченька, порисуй пока без меня, хорошо?
Кивок.
— Хорошо, мама.
Лена наклонилась ко мне и тихо сказала:
— Ты меня напугал. Я не стала готовить соус. Ты прав. Так отравить проще простого. И если медленнодействующий яд, то и дегустатор не определит. Сразу. Он, к тому же, не женщина.
Она помолчала. Лишь вздохнула:
— Я могла бы тебе сказать, что я не хочу так жить. Но, понимаю, что ничего изменить невозможно. Просто нужно усилить меры безопасности и контроля. Не давать чужим доступ к нашей еде, нашей одежде и прочему, на что может попасть яд. Пока, во всяком случае. Мне надоело бояться собственной тени. Мы начинаем жить, как в скорлупе.
Я не успел ничего ответить. Стук в дверь.
Елена откликнулась:
— Да!
Церемониймейстер:
— Ваше Величество, Ваша Светлость, к вам с визитом Цесаревич Михаил Петрович и Великая Княгиня Анна Андреевна.
Елена посмотрела на меня. Киваю любимой. Светлейшая распоряжается.
— Пригласи их в чайную. Распорядись подать нам чай и к нему. Ступай.
Церемониймейстер поклонился.
— Моя Госпожа.
Дверь закрылась.
У Лены настроение было отнюдь не игривым.
— Что думаешь?
Пожимаю плечами.
— Возможно, сейчас всё решим. Сегодня или завтра официально объявлю Манифест.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ЧАЙНЫЙ САЛОН. 11 апреля 1782 года.