— Не знаю. Он был Императором задолго до меня. Он и сейчас Император, но, сама понимаешь… Он сильный. Я — надеюсь. Верю.
Жена Государя‑Наследника кивнула:
— И я надеюсь и верю. Мише очень тяжело. Когда Пётр поправится, ему станет легче.
Женщины благосклонно слушали жизнеутверждающую композицию Моцарта, но мысли их были заняты другим. «Как дальше? Что дальше?»
Внезапно двери с грохотом распахнулись. Гвардейцы‑часовые отпрянули, а Маша закричала на весь зал:
— Мама! Папа открыл глаза!!!
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. БЛИЖНИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ КАБИНЕТ. 9 января 1786 года.
Месяц как я в себя пришел. Семьдесят дней со дня взрыва. Мне впервые за эти дни хорошо. В комнате тепло. За окном солнышко и синицы.
Парк за окном. Во внутренний двор. У пруда гуляют люди. Кто-то машет. Может и мне. Я не могу определиться. Вижу плохо. Пищевод от кормящей трубки отошел, а зрение так и не смогло восстановиться. Претензий у меня к врачам нет. Сам врач. Понимаю что прыгнули они выше головы. Надеюсь что не только потому что я Император. На постоянный уход, мази, гимнастику, кислородное дыхание сейчас немногие могут надеяться. Не в деньгах дело. И не в статусе. Такого лечения не могут позволить себе даже мои венценосные коллеги. Специалистов таких просто нигде больше нет. Мы особо не таимся. Приезжайте — учитесь. Но нет. Не торопятся признавать наши методы Европа. До сих пор кровопусканиями лечат. Из монархов наших врачей принимает только Лотф Али-шах. И то потому как сам у нас сызмальства учился. Надо спросить Михаила что там у Лотфа в Западной Персии. Надеюсь Каджар его за время моего отсутствия в сознании не дожал. Нам нужны те места. Торговля индийская. Да и хлеб.
— Отец, пап, ты меня слышишь? — видя мою задумчивость окликает меня Миша, — может в другой раз продолжим?
Да задумался. Выпал из реальности. На пару минут. Засмотрелся.
— Нет. Хочу знать дела, — отвечаю отрывисто, легкие не оправились ещё — долго в коме лежал.
— Я начал говорить о срыве наших с Францией переговоров, — повторяет Миша.
Вытягиваюсь в кресле. Удобное, практически массажное. Старший сын подогнал.
— Поверни меня к себе и повтори то, что сказал, — говорю отрывисто Михаилу.
Он по-прежнему Регент. Я пока мешок костей, слава Богу не сломанных, а Миша справляется. Потому дела под себя возвращать не стал. Да и как бы я их вернул в таком состоянии?
Миша встает от стола и, встав за спиной, поворачивает мою каталку. Продвигает её ближе к камину. Не разморило бы. Третьего дня я на там же месте быстро носом заклевал.
— Итак, пап, в пятнадцатого ноября Франция объявила нашей делегации перерыв в обсуждении нового торгового договора. Тогда же, в первых числах английский премьер Питт туда Уильяма Идена послал. Тот развил бурную деятельность, предлагая условия, схожие с нашими. Я до твоего выздоровления свои предложения изменять не стал.
Киваю. Правильно сын сделал. То, что мы предлагали Франции, мы можем и у себя продать. Хотя золота бы очень хотелось. Но не страшно, можно в той же Австралии найти или просто её саму продать.
— Франция обречена. Пусть англичане её и губят. Нам нужен только шёлк. — рублю короткими фразами.
— Так по имеющимся нам у нас данным условия англичан Лионские фабрики погубят, — отвечает сын, — лионцы хотят наши машины, чтобы конкурировать с англичанами, Вольтер пишет, что французы рассчитывают расплатиться, получив от нас большой заказ.
Да. Шёлк нам нужен. Персидского нам не хватает. На Кавказе ещё только поднимается собственно наше. Умелых работников не хватает.
— Пригласи их к нам, — говорю моему Регенту.
— Кого?
— Лионских ткачей, — отвечаю, — да всех пригласи, кто в Англии и Франции сейчас от голода и безработицы страдает.
— У нас и своих татей в достатке, — сопротивляется моему предложению сын, — хотя, Сибирь большая.
— Приедут немногие, сын, места всем хватит.
— Думаю даже надо позаботится чтобы те, кто нам нужен, хотел приехать, — кивает мне Михаил, — правда пап?
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. БЛИЖНИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ КАБИНЕТ. 10 февраля 1786 года.
— Папочка, ты молодец!
Я только что сделал свой первый шаг.
Меня поддерживала Лена, а Маша заботливо щебетала, подбадривая. Рядом были врачи, но жена повелела им не мешать без особой нужды. Она хоть и хрупкая, но двужильная. Да и похудел я сильно за время болезни.
— Папочка, ещё шаг и отдохнёшь в кресле.
В голове у меня мутно. Я постоянно впадаю в забытье. Путаю реальность и память. Две жизни. Разные жёны, разные дети…