А Анна изменилась. Словно сильно побили её пустым пыльным мешком по голове. Причёску восстановила, но душевное состояние ещё нет. Что ж, возможно она не повторит судьбу Екатерины Романовны. Похоже поняла, насколько тяжела Шапка Мономаха. И что эта Корона — это вовсе не праздник. Тяжёлый, адский и очень опасный труд. Награда за который очень часто одна на всех — смерть.
И Миша понял, я надеюсь. И Лена. И Маша. Если бы покушения на меня не было, то его, пожалуй, следовало бы придумать. Империя прошла краш-тест и стала намного сильнее в части управления. А управляемость мы поправим. В Сибири и в колониях нужны администраторы. И военные. И колонисты нужны. И каторжники тоже. И бабы. Они так не чудят. По суду не сошлёшь. Вот отпустил крестьян, теперь думаю, как будущих матерей доставлять в колонии. Тамошние женщины конечно не против, но их в последние годы на всех не хватает. Эх, тяжела ты ноша попаданца. За что мне сие…
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПАРК. 8 мая 1787 года.
— Привет.
Кивок.
— Здравствуй, Пьотр. Рада тебя снова видеть. Или лучше Петенька, как раньше?
— Как угодно. Меня давно не заботят имена и титулы.
Целую руку Ягужинской. Впрочем, она давно не Ягужинская, но для меня она всё ещё та Настя, с которой у меня много чего было. Мы давно не виделись. Очень давно. Насте уже далеко за полтинник. Но, она держится и все силы бросает на поддержание своей внешности в порядке. Ей это условно удаётся. Во всяком случае, старушкой она не выглядит.
— Ты всё цветёшь. Всегда блистательна.
— Спасибо, Петя. Ты всегда был изысканно любезен.
Мы шли по дорожке парка. Лена нас видела в окно своего кабинета, я видел её силуэт в окне. Знала ли она историю с Ягужинской. Конечно знала. Это же Двор и Дворец. Тут все всё про всех знают. Равно как и Настя знала про Елену. Потому и спросила:
— Я слышала, что во время твоей болезни Елена просто не отходила от тебя. Повезло тебе с дочерью.
Качаю головой.
— Нет, Лена — не моя дочь. Иначе я бы не женился.
Настя с сомнением усмехается. Мол, знаю я тебя. Но отыгрывает неловкость:
— Я про Машу.
Киваю. Что ж, нам с Настей тоже есть о чём и о ком вспомнить.
— Видел вчера сына. Блестящий дипломат. Ты ему сказала?
Она качает головой.
— Нет. Зачем? Он видит себя в зеркале каждый день. Польский Двор ему по поводу его сходства с русским Императором все косточки давно перемыл. Конечно, до него эти разговоры тоже доходят. Он не спрашивает. И муж не спрашивает, хотя конечно, тоже видит. В эту историю стараются не влезать лишний раз. Ну, брат и брат. Что обсуждать.
Да, история была весьма пикантная. Елизавета Петровна, Царствие ей Небесное, удалила Настю, её маму, Анну Гавриловну, и отчима «в имение», то бишь в ссылку за участие матери Анастасии в «бабском заговоре» против Императрицы. Где Настя и родила. Во избежание скандала и во имя безопасности объявили, что это сын матери Насти (она как раз там же и примерно в те же дни рожала Насте сестрёнку). То есть, формально, он брат для Анастасии, а не сын, но на чужой роток не набросишь платок, как говорится. В мальце что разберешь? На своего «отца» Михаила Петровича Бестужев-Рюмина не походил, в отличии своей «двойняшки-сестры». Бывает так. Да и в Париже и Гааге где Бестужев послом служил, не все и не каждый день видели мой портрет. Да и что по этим тогдашним портретам то поймешь? Фотографии же до конца шестидесятых не было. Но мальчик рос. Даже на русскую службу поступил… Тут-то свет стал что-то подозревать. Дураков и дур при блистательном петербуржском Дворе как-то мало. И не только при петербуржском, но и в Польше. Высшему свету всё было предельно ясно.
Не сразу, далеко не сразу об этом узнал и я сам. Мне в последнюю турецкую о сходстве моем с присланным МИДом коллежским советником Петром Михайловичем Бестужевым-Рюминым генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов доложил. Навели справки. Тайно. Повивальная бабка засвидетельствовала. Но, что ж с того? Настя давно вышла замуж и ни разу не напомнила мне о нашем общем сыне. Я ждал, но ничего не происходило. Сын делал блестящую карьеру. Я присматривал за его успехами. Иногда тайно помогал, но не лез со своей опекой, куда не просят. Сам он встречи со мной не искал и протекции моей не просил. Даже бороду отрастил, о чем подавал на Высочайшее Имя прошение. Что-же, я его понимаю. Крови моей он ни разу не опозорил.
Уважаю. Ценю.
О сыне от Насти знала Лина. Знает и Елена. Потому и смотрит сейчас в окно Императорского дворца. Конечно, Настя ей не соперница, но общий сын — это такое дело. Мало ли какие чувства во мне взыграют.
Хорошо если просто начну нашему с Анастасией сыну протекцию оказывать. Деньги давать. Или ещё как-то помогать в жизни. Это ерунда. Лену это не волнует. А вот мои бывшие её волнуют, как жену и женщину.