Иван бы давно им в глотки свинец налил, но Пётр Фёдорович указывал что надо «дать всем дуракам раскрыться» и пока только приглядывать. Михаил — Наследник в Регентство своё таких свобод не разводил. Многих на дыбу в те месяцы потаскали Контрразведка флотская да Тайная канцелярия. А Пётр Фёдорович как отмер так злопыхателей своих в имения ссылал или в Персию для поддержки союзных России Зендов. Только самых злостных отправили в заморские колонии с семьями. Ни одной дурной головы или, хотя бы, языка плахе не отдал!
Зря Государь так. Ой зря. Опять беда будет. И Ивана рядом с ним нет. Пока вроде с охраной государя справляются. Так за каждым не уследишь. И если свободу пересудам давать, так и совсем… Дай Бог здоровья, Государю! Отведи от него злую руку. А Иван? Иван Анучин, пока жив, на своём месте для страны и любимого Государя — Императора постарается.
Королевство Франция. Париж. Дворец Тьюри. 12 декабря 1792 года.
— Ваши Королевское Величество, — вырвал Людовика из задумчивости начальник караула, — к вам польский посол принц Корецкий с депешей.
Да уж, принц. Или, как там по-польски? Kniaź! Конституционалист… В Польше даже раньше Франции приняли конституцию! На вручении верительных грамот посол был с революционной розочкой в петлице. А потом, этот Пьер, во дворец почти и не заходил — шлялся по борделям и революционным клубам (что собственно одно и тоже).
— Ты не уточнял Анри, что нужно этому ребелле? — отозвался король.
— Нет, сир, но настроен он решительно.
— Решительно? Что ж мне не привыкать принимать решительных людей, — саркастически улыбнулся Луи, — зови его граф, и сам далеко не уходи.
После того как на похоронах сына Людовика парижане заставила одеть фригийский колпак, а до того пешком проводили из Версаля в Париж, король не боялся отдельных людей. Он боялся толпы. Когда-то это был его народ, но именно что был. Сейчас же в своём любимом дворце Луи с семьёй оказались в заточении.
Граф де Ларошжаклен вышел. Хороший мальчик! Как мало вокруг Луи осталось таких верных людей…
— Я, пожалуй, оставлю вас, — откладывая пяльца сказала Мария-Антуаннета.
Людовик уже хотел отпустить жену. Зачем ей это слушать. Но, вошедший имел другое мнение.
— Ваши Величества, — начал Пьер, — я хотел бы поговорить с вами обоими, это очень важно.
Князь Бестужев-Рюмин. На портрете за его спиной — маленький французский дофин.
Так вот значит? Беспардонно. Ребеллион (Бунт)! Но королева кивнула. Что ж. Ладно.
— С чем пожаловали, принц, Анри сказал что у вас что-то срочное.
— Здравствуйте, Ваши Величества, — начал польский посол, — у меня экстренное послание от моего отца.
Отца? Знавал Людовик его «отца». В отличии от «сына» граф Бестужев-Рюмин был галантным. Впрочем. Судя по фигуре русского и его лицу граф Мишель не был отцом Пьеру. Слухи что молодой русский дофин с сестрой и матерью нынешнего посла спал ходили давно. Елисавета Петровна знала в усладах толк, своего племянника в надёжные руки на обучение доверила. Собственно Полина де Турзель с той же целью Людовиком к своему дофину приставлена. Но тот ещё совсем мал, а русский Пьер был уже юноша. И вот результат… Не удивительно что Пьер III своему бастарду титул по жене его дал. Корецкие — младшая линия Чарторыйских кажется?
— Вы будете его сами читать, — осведомился Людовик, — или доверите это нам.
— Ваши Величества, не мне вам говорить об обстановке за оградой вашего дворца, — продолжил не обращая на тон монарха Корецкий, — вас с семьёй возможно арестуют завтра или уже сегодня ночью.
Луи увидел как побледнела его жена. Они опасались этого. После неудавшегося их побега, смерти старшего сына они ожидали только того, когда это случится или, когда какой-нибудь верный генерал вызволит их и обуздает чернь. Но веры в последнее было всё меньше, а боязнь первого всё больше.