В ее глазах задрожали слезы.
— Умоляю, — произнесла она. — Сыграй для него. Пусть его бедное сердце порадуется.
Затем она опустилась на пол, обхватила колени руками и зарыдала.
— Возьми! — рявкнул стражник. — Играй, пусть она замолчит!
Он был неплохим человеком и предпочел бы вести себя по-доброму, но им двигал страх. Я видела это в его взгляде. Нам всем было страшно. Все насмотрелись на повозки с приговоренными.
И я играла для Луи-Шарля. В последний раз.
Когда меня вывели из комнаты, стражник открыл футляр. Сперва он срезал ножом струны и ощупал гитару изнутри. Затем содрал обивку футляра, чтобы удостовериться, что под ней нет тайных посланий. Лишь убедившись, что королева ничего там не спрятала, он позволил мне забрать гитару.
Позже, сидя у себя, я нашла то, что королева хотела мне передать. Я повернула ключ трижды, потому что она подняла тогда три пальца. И мне открылось секретное отделение. Там лежал миниатюрный портрет Луи-Шарля на слоновой кости и мешочек с деньгами. Двадцать золотых луидоров. Глядя на них, я разозлилась.
Черт возьми, зачем она отдала их мне? Что мне с ними делать? Я не какой-нибудь маркиз с собственной армией. Я маленький и совершенно бессильный человек.
Но злость вскоре отпустила меня, и на смену ей пришла горечь. Я поняла, сколь глубоко было отчаянье королевы, раз она решила доверить мне жизнь своего сына. Я, ничтожная прислуга, — ее последняя надежда.
Ей больше некого просить о помощи. Портрет и деньги — это просьба не покидать Луи-Шарля.
Я зачерпнула монеты рукой и высыпала их обратно. Меня терзали сомнения. С двадцатью луидорами можно сбежать из Парижа, подальше от крови и смертей. Начать все сначала — где-нибудь в другом городе. Поступить наконец в театр. Разве не этого я всегда желала?
Но что, если с двадцатью луидорами я сумею чем-то помочь дофину? Подкупить Симона, чтобы тот обходился с мальчиком поласковее. Передать для него игрушек и книг. Возможно, мне позволят с ним повидаться. Тогда я смогу искупить свою вину. И ложь. И предательство. И — кто знает — возможно, мне даже удастся его спасти.
Конечно, здешняя стража приучена давать отпор заговорщикам. Комендант всегда держит ухо востро. Он рассказывал, что уже пресек несколько попыток освободить королеву и ее детей. Он осторожен как лис, и его люди в любую минуту начеку. Но ведь у каждого человека есть своя цена.
Я взяла луидор и стала его рассматривать. На одной стороне профиль короля, на другой — корона. Я подбросила монетку вверх, поймала и сжала в руке.
Орел или решка? Остаться или бежать? Искупление или свобода? — гадала я. Будто у меня был выбор.
Я глубоко вздыхаю, набираясь смелости читать дальше. У меня вновь появилась надежда. Хотя я уже знаю, что надежда опасна.
У Алекс теперь есть двадцать луидоров. Может, их в итоге хватило. Чтобы подкупить гробовщика, и он бы ночью привез в Тампль чье-то маленькое безжизненное тело. Чтобы убедить пару стражников повернуться спиной. Чтобы освободить Луи-Шарля.
57
29 мая 1795
Герцог Орлеанский отправился на гильотину спустя, несколько недель после королевы, в ноябре девяносто третьего.
Незадолго до этого его старший сын, герцог Шартрский, вместе с генералом Дюмурье переметнулся из революционной армии к роялистам. Герцог Орлеанский тогда публично отрекся от сына, но позже обнаружили их переписку, из которой явствовало, что отречение было фальшивым. Его обвинили в пособничестве герцогу Шартрскому и Дюмурье и объявили врагом Революции.
После его ареста я снова начала играть в Пале за деньги, а по вечерам возвращалась к себе в чердачную комнатку. Прошло несколько месяцев, прежде чем я решилась навестить герцога в тюрьме. Не потому, что желала его видеть, а потому, что знала: скоро его казнят. А мне необходимо было получить кое-какие ответы, пока он жив.
— Надо же, воробушек прилетел меня проведать, — улыбнулся герцог, когда я вошла. — Отчего ты до сих пор в Париже? Улетай. Со мной все кончено. Ты теперь свободна.
— Выходит, вы рассчитывали сесть на трон, — сказала я.
Он поднял бровь.
— Выходит, ты не так глупа, как я думал.
— В Ассамблее вы вместе со всеми голосовали за казнь короля. Потому что надеялись занять его место.
— У меня не было выбора. Я кузен Людовика и всегда оставался под подозрением. Мне нужно было доказать свою верность делу Революции. Голосовать против казни означало бы голосовать за собственную смерть.
— Хотите сказать, что вы не желали власти? Я вам не верю.