— Фейерверки! Как это великолепно! — Мадемуазель начинает глупо хихикать.
— Я слышал, это для юного принца, — говорит Стефан.
— Огни в честь маленького узника! Как это трагично! — восклицает его спутница. — И как романтично!
— Ничего в этом нет романтичного, — вскидываюсь я. — Он умирает там в жутких страданиях.
— Что за глупости! — теряется мадемуазель. — За мальчиком хорошо присматривают, а скоро и вовсе отпустят!
— Неужели? Это вам кто сказал? — спрашиваю я.
Она неопределенно взмахивает рукой.
— Ах, я уже не помню. В газетах читала или слышала от соседей… Но откуда-то я это точно знаю!
— Друзья, друзья, — вмешивается Стефан, — сейчас важно только одно: жизнь налаживается! Террор закончился. Весь ужас в прошлом. Нам больше нечего бояться.
— Вам всегда будет чего бояться, — усмехаюсь я.
— Это правда, — соглашается второй музыкант. — Один безумец свержен — появится другой! Максимилиан Робеспьер мертв, как и Марат, и Сен-Жюст, и Эрбер. Но другие живы — и ждут своего часа. История полна властолюбивых чудовищ. Из-за таких, как они, страдает сейчас безвинный мальчик.
Я вспоминаю другого мальчика и другого Максимилиана. «Я — Максимилиан Эр Питерс! Я неподкупен, неумолим и несокрушим!.. Грядет революция, дети мои! Грядет революция!» — так он кричал. Вспоминаю других обитателей Темплтона. Несчастные, обездоленные люди. Я проходила мимо них каждый день не замечая, ни минуты о них не задумываясь. А потом стало слишком поздно.
Я думаю о том, как друзья Амадея развлекаются по ночам замысловатыми танцами и заумными беседами, прячась от мира, в котором медленно умирает беспомощный ребенок.
И я говорю им:
— Проблема не в таких, как Робеспьер или Марат. Проблема в таких, как мы с вами.
Все молчат.
— Ладно, пока, — говорю я и ухожу в темноту.
80
Возвращаясь назад к Амадею, я реву. Я обожгла руку — но реву я не от боли. Мне страшно, что ожог слишком серьезный и я не смогу больше играть на гитаре.
Последняя ракета сегодня почему-то никак не взлетала. Я ее выдернула, не обращая внимания на пламя, и сбросила вниз, пока она не взорвалась прямо передо мной.
Когда я сползла по скату конюшни, по улице уже бегали стражники. Чтобы забраться с ракетами наверх, мне пришлось лезть на дождевую бочку и карабкаться по сточной трубе. Спускаться оказалось проще: я просто съехала на заднице, а потом юркнула в конюшню и спряталась в одной из колясок. На сиденье лежала черная шкура, и я и накрылась ею, вжавшись в пол. Снаружи было темно, и шкура сливалась с тенями. Это, видимо, меня и спасло, потому что, когда стражники заглянули в окно коляски — я слышала, как они подходили, — они меня не заметили.
Я лежала так несколько часов. Рука пульсировала от боли, но я не смела пошевелиться и ушла только перед самым рассветом, когда стало ясно, что скоро придет конюх.
Амадей сидит за столом и что-то пишет. Когда я захожу, он поднимает взгляд и тут же замечает, что я держу правую руку за спиной.
— Как прошла ночь? — интересуется он.
— Волшебно, — отвечаю я, пожалуй, перебрав с жизнерадостностью тона.
— Стало быть, у тебя появился кавалер? И как?
— Лучше не бывает!
— Хорош собой?
— Ох, чувак, ты бы его видел.
— И, подозреваю, богат?
— Не то слово.
— А где он живет?
Пока я придумываю ответ, Амадей хватает меня за обожженное запястье, и я вскрикиваю от боли.
— Как странно. Если бы я не знал, что ты ходила на невинное свидание, — ей-богу, поклялся бы, что от тебя разит порохом. Наверное, твой кавалер — солдат? Нет?.. Тогда, должно быть, он торгует оружием! Тоже нет? Постой-постой, дай я угадаю… Ага, он делает фейерверки!
— Отпусти! — кричу я. — Отстань!
Он отпускает меня, но не отстает.
— Генерал Бонапарт — человек суровый, — продолжает он. — И, насколько мне известно, он фейерверки не жалует.
Я молчу и прижимаю к груди пылающую руку.
— Вижу, ты ищешь смерти, — произносит он. — И знаешь что? Раз ты ее так жаждешь, я устрою вам встречу.
И он снова хватает меня за руку. Я вою, но он тащит меня за дверь и вниз по лестнице, на улицу.
81
— Поторапливайся, — говорит он. — Это лучший театр во всем Париже. Мы должны занять места в первом ряду!
— Амадей, пожалуйста, отпусти меня.
— И не подумаю, — отвечает он, дергая меня за собой.