Едва представление закончилось, меня подозвали к карете. Я подошла, кланяясь на каждом шагу. Луи-Шарль высунулся из окна и протянул мне золотую монету. Я поблагодарила его и поклонилась снова. Памятуя о том, что к коронованным особам нельзя поворачиваться спиной, я сделала шаг назад, оставаясь к ним лицом. И, как только я опустила ногу на землю, раздался оглушительный пук. Я сделала еще шаг — звук повторился. Это был мой жадный дядя, черт бы его побрал! За пару лишних монет в кармане он охотно отправил бы меня на виселицу.
Глаза короля расширились. Королева приложила руку к груди. Толпа притихла. Никто не смел рассмеяться. Я сделала еще один шаг назад и задержала ногу в воздухе, вынуждая всех предвкушать продолжение — ибо никогда, даже под страхом смерти, я не могла устоять перед публикой. Я опустила ногу — и снова раздался неприличный звук, а следом за ним — смех дофина. Это все, чего я добивалась. Я стала неистово метаться из стороны в сторону, дядя со своим звуковым сопровождением едва поспевал за мной. Я носилась между зрителями, крутилась и скакала на месте, потом запрыгнула на руки какому-то толстяку и напоследок сплясала под аккомпанемент чудовищного пердежа.
Толпа бурно аплодировала. К моим ногам летели монеты, но я не знала, доживу ли до возможности их потратить. Я перевела взгляд на карету. Мадам Елизавета возмущенно обмахивалась веером. Королева тоже, но я заметила, что она прячет за веером улыбку. Я взглянула на короля, ожидая увидеть в его глазах гром и молнии, но он смотрел не на меня. Он улыбался, глядя на своего сына, который высунулся из окна и безудержно хохотал.
Итак, грустный принц рассмеялся, а его безутешные родители улыбнулись. Я знала, что это моя заслуга, и больше ничья. Думаете, только у монархов есть власть? Поднимитесь на сцену — и сердца всех зрителей окажутся в ваших руках. Можно жестом вызвать смех, словом — слезы. Заставить людей вас обожать. Вот это — настоящая власть.
Вскоре к нам прибыл посыльный с мешочком монет и с повелением явиться в дворцовую конюшню завтра утром. Четвертый помощник распорядителя королевских увеселений подыщет для нас комнаты. К полудню мы должны быть готовы.
— К чему? — уточнил мой дядя.
— К представлению, разумеется, — ответил посыльный. — Для дофина, принцесс и детей придворных. Это просьба ее величества.
В кои-то веки у дяди не нашлось слов. В отличие от моей матери, которая кинулась целовать посыльному руку и горячо благодарить его, королеву и Господа Бога.
Мы решили, что удача наконец повернулась к нам лицом — о лучшей участи никто и не мечтал. Тем же вечером мы отпраздновали королевское приглашение — сняли у Левека приличную комнату, помылись и наелись досыта. Когда стемнело, мы все еще танцевали и пели от радости.
Мы были так благодарны судьбе! Мы были так счастливы!
Мы были так глупы…
25 апреля 1795
Я просто играла роль, как и положено актрисе.
Но играла слишком хорошо и зашла слишком далеко. К моменту, когда я захотела остановиться, отвесить поклон и покинуть сцену, было уже поздно.
Мы приближались к дворцу со своей кособокой тележкой. Бернар, когда увидел, куда его ведут, остановился как вкопанный. Уперся всеми копытами и отказывался идти дальше.
Отец тоже был потрясен.
— Все вот это, — произнес он, — вот это все… для одного человека? — Гэлос его дрожал от злости.
— Господи, — причитала тетка Лиз. — Ох, Пресвятая Дева, это же уму непостижимо!
— Ромовая баба, — бормотала Бетт, облизываясь. — Сливочные пирожные. Тортики с вишней и кремом.
— Пошел, Бернар, пошел! — прикрикнул дядя. И мы двинулись дальше.
Я хорошо помню дворец. Если закрыть глаза, я вижу его, словно это было вчера. Сейчас я его опишу. Он был великолепен и поражал воображение своими размерами: больше любой церкви, даже больше собора. Наверное, сам Гэсподь испытывал зависть, глядя на него.
Закройте же и вы глаза и представьте: дивный летний вечер. Воздух теплый и ласковый: В небе сгущаются сумерки. Вы стоите в начале королевской аллеи — длинной дорожки из бархатистой травы. Апельсиновые деревья, розы и жасмин источают пленительные ароматы. С тысячи ветвей свисают мерцающие светильники. Если посмотреть на запад — взгляд теряется в бесконечности. На востоке в сумерках переливаются огни Версаля.
И вот наконец по ступеням террасы нисходят король и королева, ослепительные даже в скорби. Следом за ними движется живой сад: придворные в нарядах из сиреневого шелка с серебряным шитьем. В розовом атласе, усеянном жемчугами. В абрикосовом, бордовом, мареновом и лиловом. Казалось бы, в такие дни им следовало облачиться в невзрачные пастели, но ведь тогда невозможно блистать, а они не могут не блистать, поскольку зачем еще нужны придворные? Женщины — с уложенными сахарной водой прическами и с открытыми плечами, напудренными до белизны. Мужчины — в узких камзолах, стесняющих дыхание. Из-под кружева манжет виднеются пальцы, унизанные драгоценными перстнями.