Король кивает. Его взгляд — как длань Господня, под которой все вокруг оживает и приходит в движение. Один взмах руки — и сто музыкантов начинают играть Генделя. Эти звуки не похожи ни на какую иную музыку. Они пронзают насквозь, проникают в плоть и кровь и переиначивают само биение твоего сердца.
Появляется целая армия слуг с шампанским. За кустами суетятся четыре дюжины садовников. Они поворачивают краны и дергают рычаги, и внезапно из пены золоченого фонтана вздымается огромный Аполлон. В деревьях вдоль аллеи каменные сатиры как будто потягиваются и перемигиваются, а неподвижные богини оживают.
Окажись вы подле нас в ту минуту, клянусь, все ваши революционные идеи, если таковые у вас имеются, растаяли бы, как воск на жаре. Невозможно пожелать, чтобы такой красоты — не стало.
Спустя несколько дней после нашего приезда отец рассказал мне, что в свое время Людовик XIV, король-солнце, три десятка лет пускал треть всех налогов на возведение этого дворца, и три десятка лет строившие его бедняки умирали от истощения — все ради того, чтобы его величество мог роскошествовать. Но я не слушала отца. Я видела залы из зеркал и бриллианты размером с виноградину. Видела, как собак кормят шоколадом, видела туфли, усыпанные рубинами. Я не хотела больше слышать про бедняков. Я устала от бедности с ее вечными слезами, нытьем и вонью.
Мы давали кукольные представления во дворце. Собирались все дети придворных, а также их благородные родители и гувернеры с гувернантками. Трудно вообразить более странное зрелище: вся голубая кровь Франции перед убогим балаганом. Впрочем, в том сезоне убогость была в моде.
После спектаклей я играла детям на гитаре и учила их петь и танцевать. Устраивала веселые походы по дворцовым садам. Но усерднее всего я старалась рассмешить печального принца. Потому что, когда мне это удавалось, королева меня вознаграждала.
Я дурачилась при нем как одержимая. Нарядившись в бриджи и подобрав свои длинные волосы, я загадывала ему загадки и рассказывала анекдоты. Я кувыркалась и ходила колесом. Я выскакивала из-за деревьев, чтобы застигнуть врасплох придворных дам. Бросала в фонтаны камешки, чтобы обрызгать кавалеров. Пускала шутихи, отчего слуги роняли подносы. Луи-Шарль поначалу пугался шутих, но вскоре привык. Он обожал всякие шалости.
Старую герцогиню Ноайскую возмущало, что наследник французского престола ведет себя как цыганенок, и она говорила об этом королеве, но та пожимала плечами. Она видела, что сын ее повеселел, — лишь это ее заботило по-настоящему, а отнюдь не пирожные, что бы там люди ни говорили.
Все было хорошо. Я спала в тепле и сухости, и у меня уже скопился мешочек денег, о котором дядя не догадывался. Я пила вино и закусывала засахаренными вишнями.
Потом дела пошли еще лучше: однажды нас навестила одна из фрейлин королевы и сообщила, что ее величество предлагает Александрине переселиться во дворец и стать компаньонкой дофина. Я чуть не поперхнулась гвоздикой, которую жевала. Я не успела ответить «да» или «нет» — мой дядя тотчас выпалил, что для Александрины большая честь исполнить волю ее величества. А также это большая честь для всей нашей семьи. Фрейлина улыбнулась и предупредила, что королева будет ждать меня в своих покоях через час.
Как только она ушла, я повернулась к дяде.
— Я сама способна отвечать за себя, — сердито начала я. — Это мой выбор, а не твой. Во дворце слишком душно. Там нужно соблюдать кучу правил. Со всех сторон за тобой следят. У стен есть уши. Я не желаю там жить…
Он рассмеялся.
— Твои желания не имеют никакого значения. Ты приобретаешь положение при дворе — вот что важно.
— А если я откажусь? — спросила я дерзко.
В ответ я получила пощечину.
— Ты не откажешься, Алекс, — процедил дядя, — иначе я сделаю из тебя отбивную. Если королева перестанет к тебе благоволить — мы потеряем все.
Королева благоволит ко мне. Эти слова мигом успокоили мою злость и боль от пощечины.