— Но его убийц призвали к ответу? — спрашивает Жан-Поль.
Джи в ответ смеется.
— Так ведь суд вершили те же самые люди, которые его отравили. Важно понимать, что Франция переживала тяжелое время. Речь шла о гибели и возрождении нации. Страна только что трансформировалась из монархии в республику путем долгой и кровавой революции. Многие по-прежнему ненавидели бывшего короля и все с ним связанное. Поэтому проявлять заботу о королевском отпрыске было крайне небезопасно.
— И что с ним стало?
— Он умер страшной смертью в возрасте десяти лет. Один из врачей, производивших вскрытие по имени Филипп-Жан Пеллетан, в буквальном смысле выкрал его сердце.
— И отвез его в Сен-Дени, потому что такова была традиция, я правильно понимаю? — уточняет Жан-Поль. — До Революции сердца королей бальзамировали и помещали в базилику Сен-Дени.
— Верно, была такая традиция, — кивает Джи. — Однако во время Революции базилику успели разграбить. Многие склепы вскрыли, а содержимое разбросали по улицам. Поэтому Пеллетан просто поместил сердце в стеклянный сосуд и залил спиртом до лучших времен, когда его можно будет захоронить в Сен-Дени как положено.
— Когда же наступили эти времена?
— Пеллетан так их и не дождался. Потом спирт выветрился, сердце высохло, а Франция вновь стала монархией. Пеллетан хотел передать сердце новому королю, но тому оно оказалось не нужно. Со временем его принял на хранение архиепископ Парижский. В тысяча восемьсот тридцатом году произошла вторая революция, и в дом архиепископа ворвались мародеры. Один из них разбил сосуд, в котором хранилось сердце, и оно потерялось. Несколько дней спустя сын Пеллетана вернулся туда, чтобы его отыскать. И ему это удалось! Он положил сердце в новую урну и запломбировал ее. Годы спустя сердце передали дону Карлосу де Бурбону. Он держал его в часовне при австрийском шато, где поселилась сестра Луи-Шарля, Мария-Тереза, — она выжила после тюрьмы. Во время Второй мировой шато разграбили, но потомки герцога успели вывезти сердце и, как я уже говорил, вернули его во Францию. Они передали его герцогу де Бофремону, куратору музея королевской семьи в Сен-Дени. Сердце поместили в склеп, где оно и находится по сей день.
— Фантастическая история, профессор Ленотр! Но если мы и так знаем, что сердце принадлежало Луи-Шарлю, то зачем вы здесь, вы и доктор Альперс? Ради чего Королевский фонд тратит время и деньги на анализы ДНК? — спрашивает Жан-Поль.
— Видите ли, дело в том, что мы не знаем этого наверняка, — отвечает мой отец.
— Но ведь в книгах по истории… — возражает Жан-Поль.
Отец его перебивает:
— История — это фикция.
— О, началось, — произносит Джи.
— Ого. Они что, и по телеку будут спорить? — спрашиваю я.
Лили пожимает плечами.
— А почему нет? Они же всегда и всюду спорят.
— Простите, профессор Ленотр, началось — что? — уточняет Жан-Поль.
— Мне просто было интересно, как долго он продержится, — смеется Джи.
Жан-Поль, неопределенно улыбнувшись, поворачивается к моему отцу.
— Доктор Альперс, вы сейчас высказали мнение научного сообщества, так?
— Отнюдь. До меня это же мнение высказывал Робеспьер.
Жан-Поль хочет снова что-то возразить, однако на этот раз его перебивает Джи:
— Да ладно тебе, Льюис, ты не можешь всерьез считать всю историю фикцией.
— Именно так я и считаю. История — это мифотворчество, которое складывается из субъективных трактовок и допущений, а наука опирается исключительно на факты.
— О да, факты! — Джи начинает горячиться. — Из коих явствует, что все мы — не более чем набор химических соединений. Только почему-то эти факты не отвечают на вопрос, кто мы такие!
— Отчего же? Если набор включает в себя генетический материал ДНК, то вполне отвечают, — парирует отец.
— Что-то ты сегодня не в меру зануден, Льюис, — замечает Джи. — Работаешь на камеру?
— Ты считаешь занудством то, что я не путаю романтические умопостроения с результатами анализа? — уточняет отец и тоже начинает горячиться. — И вижу разницу между правдой и фантазиями?
— В том смысле, что ты отрицаешь любую правду, которая рождается за пределами чашки Петри!