На дворе лютует декабрь, но в моей уборной всегда живые цветы. Мне приносят пирожные и вино, дарят дорогие перстни. Мужчины и женщины толпятся в дверях, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как я снимаю грим с лица. Они суют мне деньги, стараясь при этом будто случайно коснуться меня губами. Дамы желают за меня замуж и просто желают меня, так что приходится нанимать проходимца Бенуа для защиты от их посягательств. Он сидит в кресле, закинув ногу на подлокотник. Мы притворяемся вспыльчивой парочкой мужеложцев и приплачиваем слугам, чтобы те распускали слухи про то, как мы вечно бранимся и блудодействуем. И вот я, так долго прозябавшая в голоде и холоде, наслаждаюсь лучшими яствами и сплю на пуховых перинах.
Когда-то я хотела жить праведно. Старалась быть набожной. Но я так устала от того, что меня не слышат.
Можно рыдать в самые уши Господа про свое горе. Взывать к небесам, рвать на себе рубашку, или волосы, или кожу, можно даже выколоть себе глаза или вырезать сердце из груди — но что ты услышишь от Него в ответ? Тишину. Безразличие. Однако стоит встать перед афишей и вздохнуть с досадой, что на ней не твое имя, как дьявол собственной персоной подхватит тебя под руку и предложит сочувствие и совет.
Вот почему я согласилась. Почему я служила ему. Почему осталась у него.
Потому что Господь нас любит, но дьявол принимает в нас участие.
13 мая 1795
Королева меня не узнала. Я тоже едва узнала ее. С нашей последней встречи минул один год, но она состарилась на целых двадцать. Светлые волосы побелели, лицо осунулось, а вокруг глаз появились глубокие морщины.
Управляющий Тюильри привел меня в покои eé величества. Он сообщил ей, что к дофину приставлен новый паж. Королева взглянула на него с отвращением и спросила, из какой я семьи. Он ответил, что во мне течет добрая республиканская кровь, что я наизусть знаю права и обязанности гражданина, — и на этом удалился.
— Ваше величество, это я, Алекс, — прошептала я, едва он затворил за собою дверь.
Она посмотрела на меня внимательнее, изменилась в лице — и наконец улыбнулась. Я сказала, что многократно пыталась увидеться с Луи-Шарлем, но меня всякий раз прогоняли. Однако я не сдавалась и вот — нашла способ проникнуть во дворец.
Сказала то, что мне было велено.
Королева позвала Луи-Шарля, и он сразу меня узнал — подбежал, поцеловал и повис на шее. Я подхватила его, и крепко обняла, и закружилась с ним по комнате. Королева смеялась от счастья, глядя на нас. Потому что его радость — это ее радость.
С того момента мы с ним были неразлучны. Я выполняла обязанности пажа: помогала Луи-Шарлю проснуться и одеться утром, прислуживала ему за столом и убиралась в его покоях. Но чаще всего я ему пела, рассказывала сказки, играла с ним, как и прежде, в Версале. Он устал от одиночества и был счастлив, что я снова рядом.
— Алекс, я тебя люблю, — произнес он однажды, когда мы играли в оловянных солдатиков. — Никогда больше не покидай меня.
— Я тоже вас люблю, Луи-Шарль, — ответила я. — И никогда больше не покину. Обещаю.
Я держала свое обещание, поскольку и впрямь любила его. Почти два года я проводила с дофином каждую минуту. Пока его у меня не забрали. Но даже тогда я не покинула его. И теперь уже не покину.
Во дворец я попала стараниями герцога Орлеанского. Он подкупил управляющего Тюильри. Сказал, что я его бастард и что он хочет помочь мне выбиться в люди. Он уверил управляющего, что я надежный республиканец и якобинец.
Я стала глазами и ушами герцога во дворце. Проникала туда, куда ему вход был заказан, поскольку, поддержав Революцию, он попал в немилость к королю. От меня требовалось докладывать обо всем, что я разведаю. Что делал король? Кого принимал? Кому писала королева? Кто обучает дофина? Кто присылает ему подарки? Париж бурлил слухами о контрреволюции, об интригах иноземцев, о заговоре по освобождению короля.