Это последнее, что я слышала о своей родне.
42
Я смотрю в окно на огоньки домов напротив, и тут звонит телефон. Капли дождя сползают по чистому стеклу, и огоньки играют в них миллионом бликов. Если бы этот дождь мог просто взять и смыть все ошибки. Все неверные решения. Вину и горе. Мои, и Алекс, и всего мира.
— Спой мне, — говорю я в трубку. — Спой ту, которая про Сакре-Кёр. Она такая красивая.
— Не могу, Анди. У меня сегодня аншлаг. В городе одновременно целых три конференции, я выехал на дежурство в четыре — и с тех пор ни минуты без клиента. Только что в мою колымагу упаковалось четыре пассажира. И всюду жуткие пробки. Так что спеть не выйдет, но есть идея получше. Готовь шмотки.
— Что?..
— Приготовь шмотки заранее, чтобы не шариться потом в темноте. Ложись спать, но положи телефон рядом с подушкой. И переключи звонок на вибрацию, а то всех перебудишь.
— Зачем это?
Виржиль чертыхается, но не в мой адрес. В трубке слышно, как его диспетчер кричит и сыплет проклятьями.
— Просто сделай, что я сказал, ладно?
— Все страньше и страньше.
— А петь колыбельные по телефону не странно? С тех пор как мы познакомились, все пошло как-то странно. Спи, Анди. Скоро увидимся.
43
Телефон жужжит и вибрирует у моей щеки, как огромный мерзкий жук.
— Да? — подрываюсь я.
— Анди, я тут. Ты готова? Спускайся.
— Виржиль?.. — Я щурюсь на часы. — Полпятого утра!
— Я в курсе. Давай скорее, я отключаюсь и жду тебя внизу.
Он не оставляет мне возможности отвертеться. Я несколько секунд гляжу в потолок, дожидаясь, когда проснется мозг, затем вылезаю из постели и натягиваю одежду. По дороге в ванную стараюсь издавать как можно меньше шума, чтобы не разбудить отца. Так и представляю себе этот диалог: «Ой, пап! Что, полпятого? Серьезно? Ну надо же. Куда я собралась? Да так, погулять. С кем? А, ты его не знаешь. Мы только что познакомились. Куда пойдем? Отличный вопрос! Понятия не имею куда».
Я тихо приоткрываю дверь ванной, крадусь по коридору и через гостиную, затем спускаюсь по лестнице. Во дворе холодно и темно, я едва разбираю дорогу. Наконец я на улице. Дурдом. Вдруг он не приехал, вдруг просто разыграл меня?
Он приехал. Его побитая хрипло кашляющая тачка выглядит еще более помятой, чем в прошлый раз. Он улыбается, увидев меня, и открывает дверцу. Я тоже улыбаюсь. В машине играет «Marry Me» Энни Кларк с моего айпода. Обожаю этот альбом.
— Ну, привет, — говорю я.
— Привет, — отвечает он и целует меня в обе щеки.
Я пристегиваюсь, и он жмет на газ. Мы едем по пустынной улице. В подставках — два бумажных стаканчика с кофе.
— Я подумал, тебе не помешает. Угощайся.
Я беру один из стаканчиков. Кофе черный, без сахара, как я люблю. Он горячий и крепкий, и я быстро согреваюсь.
— Как твоя смена? — спрашиваю я.
Он качает головой.
— Даже не спрашивай.
— Ясно, скучать не пришлось. Так что, ты скажешь, куда мы едем?
— А как же.
— Ну серьезно?
— Скоро ты увидишь самое красивое место в Париже, — отвечает он уклончиво.
— Вау, — говорю я. — Обожаю это место!
Он смеется, а я решаю больше не мучить его вопросами. Откидываюсь на сиденье, пью кофе и слушаю. Нет травы зеленее, чем на нашей земле, поет Энни Кларк.
— Как спалось? — спрашивает Виржиль.
— Хорошо, но мало.
Ему интересно, понравилось ли мне в катакомбах. Признаюсь, что не очень. А чего меня туда понесло? Я рассказываю про гитару, про дневник и про Алекс. История получается в целом странная, но Виржиль слушает внимательно и задает кучу вопросов. Про галлюцинации, правда, я решаю умолчать. Я же не хочу отпугнуть этого парня. Совсем не хочу.
— А пойдем как-нибудь со мной, — предлагает он. — Я отведу тебя на Пляж и в бункер.
— Это что и где?
— Пляж — такое тусовое место в катакомбах. А бункер — подземелье, которое нацисты использовали во время войны. Я обычно залезаю туда через канализационный люк. Крышку в одиночку фиг откроешь, но вдвоем-втроем можно одолеть.
— Канализация и нацисты? Это же мечта идиотки! — смеюсь я. — Давай еще для полного счастья сгоняем на свалку!
Виржиль тоже смеется. Мне ужасно нравится его смешить. Он спрашивает, чем еще я занималась, и я рассказываю про доклад. Ему интересно. Он знает музыку Малербо, ему нравится идея музыкальной генеалогии, и он снова заваливает меня вопросами. Затем предлагает параллели, о которых я сама не задумывалась, — например, между Филипом Глассом и Пи Джей Харви. Чертовски приятно поговорить с человеком, который не считает музыку бессмысленным увлечением.