Пока происходила эта отвратительная сцена, меня не покидало чувство, будто я снова компаньонка Луи-Шарля и наблюдаю падение Версаля. Толпа ворвалась внутрь, и королева велела охране увести Луи-Шарля и Марию-Терезу в дальнюю спальню. Мне приказали остаться с ними. Мы с Луи-Шарлем весь день играли, а Мария-Тереза вышивала. Я старалась как могла быть при детях веселой и беспечной, но ежесекундно ждала, что дверь вот-вот распахнется и мятежники нас растерзают.
В июле прусский герцог Брауншвейгский пригрозил, что если бунтовщики посмеют еще хоть раз напасть на короля, то Париж дорого за это заплатит. Его слова напечатали во всех газетах и повторяли на каждом углу, и все понимали, что это не пустая угроза, потому что армии герцога подступали все ближе к французской столице. Но даже это не усмирило Париж. Десятого августа, разгоряченные речью Дантона, обезумевшие от газетных истерик, люди снова штурмовали Тюильри.
В ночь на десятое я не вернулась ночевать в Пале. Я боялась за Луи-Шарля и вымолила позволение остаться с ним. Всю ночь в городе били колокола. Я слушала их и вспоминала, как жаждавшие крови простолюдинки бежали к Версальскому дворцу.
Король тоже слышал колокольный звон. Его личная охрана была наготове и дворец укреплен, но к утру стало ясно, что надежды нет. Против него восстал весь Париж. Я быстро одела и покормила Луи-Шарля, и нас увели прочь из дворца.
Людовик обратился в Ассамблею с просьбой об убежище для семьи, и депутаты, подумав, предоставили им убежище: их заточили в Тампль — древнюю уродливую крепость.
Мне приказали следовать за ними, чтобы прислуживать королю и дофину. В тот вечер я стелила им постели и второпях накрывала на стол, а затем снова отказалась уходить на ночь, потому что от Тюильри доносились выстрелы, а я понимала, что от Тюильри до Тампля рукой подать. Я осталась спать на полу возле кровати Луи-Шарля. Кто-то предложил мне ночную рубашку, но я сказала, что предпочитаю быть наготове, — хотя на самом деле мне просто негде было переодеться. Слуги или стражники могли подглядеть, что я не мальчишка, и донести коменданту, и меня бы как шпионку бросили в тюрьму.
Возвращаясь следующим вечером в Пале, я думала, что кровопролития и насилия больше не будет, — куда же больше? Тюильри захвачен. Всю охрану короля вырезали. Сам король теперь бессилен. Я надеялась, что его отправят куда-нибудь в пригород, в его поместье Сен-Клу, чтобы он там охотился и мастерил затворные устройства, как всегда любил. Королева и Мария-Тереза гуляли бы там по парку, а Луи-Шарль мог бы вволю бегать и играть.
Герцог ждал моего возвращения. Как только я зашла в его покои, он схватил меня за шиворот и потащил в свой кабинет.
— Где тебя черти носили? — закричал он.
Пока я рассказывала, что произошло, он не мог сидеть на месте и в нетерпении расхаживал по комнате.
— Их злосчастья теперь закончились, — заключила я и подняла на него глаза. — Больше ведь не за что воевать?
Не отвечая на мой вопрос, герцог сказал:
— Я доволен, что тебя отправили с ними в Тампль. Делай свое дело, и делай его хорошо, как в Тюильри. Не давай коменданту повода тебя заподозрить. Каждый вечер будешь докладывать мне: с кем король встречается, кому пишет, когда он спит, ест и ходит на горшок.
— Но зачем? — не поняла я. — Все же кончено. Я думала…
— Ты ошибалась! — вскричал он. — Да, король пал, но кто займет его место? Кто окажется у власти? Вспыльчивый Дантон? Коварный Робеспьер? Оба за власть перегрызут друг другу глотки. А победивший, возможно, и будет править Парижем — но не Францией. В Лионе, в Нанте и во всей Вандее люди горой стоят за короля. Все кончено, говоришь? Господи, какая же ты дура. Ничего не кончено. Все только началось!..
В этом герцог оказался прав, как и во многом другом. После падения Тюильри колокола звонили не прекращая. Прусские войска уже подходили к Парижу. Городские ворота держали запертыми. Горожанам приказано было сидеть по домам. Отряды из Сент-Антуана патрулировали улицы, хватая всякого, кто казался им врагом Революции. Людей тысячами отправляли за решетку. Дворян арестовывали просто за то, что они дворяне. Священников — за то, что они ставят Бога выше Революции. Тех и других бросали в кишащие крысами парижские тюрьмы, вместе с проститутками, ворами и фальшивомонетчиками.