«Тепличные условия», — подумал Тойво.
Газета ему понравилась. Вместе со всякой идеологической чепухой в ней можно было прочесть самые разнообразные сведения, в том числе касающиеся финской, карельской и иных историй. Вероятно, философ Куусинен был увлечен народным самосознанием.
Однажды Тойво спросил у редактора, почему некоторый народ, беря в руки их газету, достаточно критично относится к размышлениям о былой жизни. Не просто не верит, а возмущается.
— Так тут можно различить две читательские аудитории, — снял очки Куусинен, сидя за своим редакторским столом. — Первая — это та, которой интересно познавать для себя что-то такое, о чем раньше, вроде бы, даже и не догадывались. И вторая — те, что считают себя самыми умными. В их понятии все наши предки были глупее, чем они сами. Они не любят думать, они любят подчиняться любой лжи, домыслам и всякой чепухе, лишь бы та соответствовала их взглядам.
— То есть, правда не нужна? — удивился Тойво.
— Так кто же знает эту правду? — вопросом на вопрос ответил редактор.
— Я думаю, что правда — это то, что происходило на самом деле, какое бы действо не было, — сказал Антикайнен.
Куусинен внимательно посмотрел на стоящего перед ним парня и заметил:
— Многих раздражают жизненные обстоятельства, какие когда-то имели место. Легче считать их не происходившими вовсе. Тогда получается ложь. В правде же, в правдивых словах, есть что-то иное.
— Вы в этом уверены? — подумав, поинтересовался Тойво.
— Нет (на самом деле это слова Патрика Свэйзи из его самого последнего фильма «Зверь»).
В мастерских Силта-Саари, как считалось, было достаточно сильно движение рабочих, обозначенных в надзорных жандармских и полицейских органах, как левое социал-демократическое. Некоторые «активисты», правда, даже и не знали, что они таковыми являются. Однако в газету «Рабочий» денежные отчисления шли исправно. Мастеровые люди любили читать о знакомых им людях, таких же, как и они сами, о незнакомых людях, которые на поверку оказывались такими же, как и они сами. Лишь совсем небольшое количество народа знакомилось на страницах издания с размышлениями Куусинена об Истории, как таковой.
Обеспечивал прессой Тойво и фабричных рабочих, которые тоже были социал-демократами, но уже правыми. Их взгляды нисколько не отличались от взглядов левых. Такой же мизер из них внимательно читал исследования редактора, размещенные в подвале на последней странице.
В Сернесе, где объединенный мастеровой дух был пожиже, «Рабочего» тоже ждали и раскупали с нетерпением. Взгляды здесь склонялись к анархическим.
В общем, революционерами были все. Тойво это очень удивляло.
Его самого в распространяемой газете больше всего привлекала, как раз История. Он впервые узнал о Вяйнямейнене, о рыцарских орденах, о готах и ливонской войне. И как раз именно в этих заметках Куусинена было что-то иное.
Но народ предпочитал знать, кто сделался министром, кто плясал на балу, и сколько фунтов осетрины было доставлено к столу. Антикайнену невольно приходилось быть в курсе этих событий, чтобы кратко информировать очередного покупателя, что же, собственно говоря, интересно в новом выпуске. Однако сухо излагать факты было скучно, поэтому он придумывал некоторые неожиданные сюжетные линии.
Например, к волнительному сообщению, что «Сухово-Кобылин признан не душегубом», добавлял: «Суд пришел к такому выводу после того, как драматург сбрил свою синюю бороду». А к заголовку «Конста Линдквист в парламенте выступил против сотрудничества с Германией» добавлял: «Тем более что Германия никакого сотрудничества не предлагала».
Известный в узких кругах революционер Александр Степанов со страницы газеты пылко взывал: «Наша борьба за права пролетариата вышла на новый уровень. Теперь мы можем каждый день требовать прибавления жалования!» Тойво резюмировал: «Мы также можем тгебовать отмену ногм тгуда! Габочий класс может тгебовать все, что угодно!»
Народ от души веселился, приобретая «Рабочего». Даже «звезда» одного из номеров Александр Степанов прибежал посмотреть на словоохотливого газетчика.
— Мелкобугжуазный щенок! — сказал он, тряхнув кудрявой головой.
— Кгупнобугжуазная сука! — ответил Тойво, метко запустил в его голову ком глины и удрал, пока тот отряхивался.
Антикайнен обратил внимание на то, что все революционные лидеры — это евреи. Злобные пролетарии — это пьющие русские. Прочие работяги — это непьющие русские, пьющие и непьющие финны. Жителей гор Кавказа и арабов в пригородах Гельсингфорса, как и в самой столице не наблюдалось. Впрочем, как и африканских негров и прочих индусов. Так что никакой роли в становлении пролетариата, как класса, они не играли. Китайцы были, но китайцам было решительно наплевать и на евреев, и на финнов, и на русских. Да и сам Император России им был до лампочки. Они варили свою лапшу, мазались наркотиками и в свою жизнь в Финляндии никого не пускали.