Видимо, поэтому среди надзорных органов возникло подозрение, что «Совершенство» — не развивающая организация подрастающего поколения, а ячейка социал-революционеров.
Во втором десятилетии нового века было, вероятно, модно жить революцией, работать революцией, дышать революцией. Не той революцией, когда штыком в бок, гильотиной по шее, а другой, гипотетической и аморфной. На деле же весь народ, в том числе и полицейские держиморды привыкали к мысли о социал-демократах, меньшевиках, эсерах и анархистах, о том, что без этого как-то и не прожить. Это было своеобразным прологом расовой и религиозной «толерантности», наступившей в мире всего лишь век спустя. Итог всегда один, и он — кровав.
Обзавестись закадычными друзьями Тойво не получалось, потому что все ребята его круга были постоянно чертовски заняты всякими работами. Ребята не его круга в свой круг его не принимали. Да он, вообще-то, в этот круг полицаев и всяческих барыг и не стремился, полагая его «порочным кругом». У него возникли на удивление теплые отношения с главным редактором «Рабочего» Куусиненом.
Отто обладал удивительной способностью превращать непонятные вещи в достаточно простые для восприятия, разбивая их на фрагменты, зачастую просто обойденные вниманием. Из разрозненных кусочков, чья логика становилась понятной, постепенно вырисовывалась вся картина. Редактор очень скептично относился ко всяким модным идеям революций. Да и к государственным устоям он относился пренебрежительно.
— Мой юный друг, — говорил он Тойво. — Никогда не доверяй государству. Довелось мне быть на выступлении одного картавого русского из Швейцарии. Зовут его Вова Ульянов. Очень мутный человечек, однако, только он единственный в мире обозначил, что же такое «государство», как таковое. Он сказал, что оно — это всего лишь машина, поддерживающая власть одного класса над другим.
— Почему — машина? — удивлялся Тойво. — А как же люди: министры всякие, генералы и царь, либо президент? Да и пролетариат?
— Ах, ну да, конечно — пролетариат, — улыбался Куусинен. — В иные времена его называли «плебеями», либо «слэйвинами». Так вот: люди, упомянутые тобой, как «министры» и прочие капиталисты, включая царя-батюшку, всего лишь винтики в этом устройстве. Прочие же, бесчисленные трудяги, лавочники и фермеры с батраками, всего лишь опоры, оси, шестеренки и подставки в этой машине. Чем сильнее винтики закручивают, тем тяжелее приходится опорам и шестерням. И, следует заметить, что винтики редко не выдерживают натяга — уж больно резьба на них качественная, а вот прочие детальки, на которые приходится давление, зачастую разлетаются, не выдержав. Их, конечно же, тут же меняют другими — недостатка в них нет.
— Ну, так, если есть машина, то должен быть и тот, кто ее создал? — подумав несколько секунд, вопрошал Тойво.
— Браво! — зааплодировал Отто. — Браво, юноша! Господь создал человека, пинком под зад отправил его из рая быть свободным, а машину из человеков сделал кто-то иной.
— Дьявол? — Антикайнен даже слегка испугался.
— Ну, не стоит быть столь категоричным в именах, — вздохнул Куусинен. — В наше время все поставлено с ног на голову. Помни, что церковь — это всего лишь институт того же самого государства, не более того. К Вере она имеет только касательное отношение. К Правде — никакого.
— Так как тогда? — Тойво полностью растерялся.
— Ну, ты, сдается мне, в своей общине «Совершенство» в социал-демократах числишься? От этого, увы, никуда не деться — таково веление времени. Но мой тебе совет: не увлекайся идеей — ее, как правило, продвигают негодяи, а осуществляют — дураки. Будь самим собой. Предательство близких тебе людей — это тягчайший грех, предательство чужой идеи — вовсе не предательство.
Антикайнен, доселе стоявший перед столом, за которым восседал редактор «Рабочего», присел на корточки и потер ладонью кулак правой руки. Сердце его колотилось так сильно, что он слышал его удары у себя в ушах.
— Если революционными идеями занимаются такие люди, как этот агитатор Александр Степанов, то мне не хочется в революцию, — наконец, сказал он.
— Правильно, — вздохнул Отто. — Но без этого не выжить. Грядут тяжелые времена и большие перемены. Не в монархисты же тебе подаваться!
Нет, ни к монархистам, ни к анархистам, ни к прочим течениям переполитизированной Российской империи Тойво примыкать не хотел. Но его рабочее происхождение априори закрепило за ним политическое убеждение: социал — будь он не ладен — демократ.