На самом деле, конечно, это совсем не соответствует положению вещей. С помощью оружия можно управлять чужой судьбой, никак не своей. Своя участь предопределена характером, который и направляет человека от одной крайности к другой, либо же удерживает хрупкое равновесие где-то посередине.
Характер Тойво никак не мог уживаться с мастерской шорников, а теперь он выяснил, что и с сомнительными обществами, типа «Совершенство», тоже. Он так и отправился с револьвером под пиджаком в редакцию газеты «Рабочий», но редактора на месте не застал. Секретарша с алыми губами критически осмотрела помятую физиономию парня и заметила:
— Неважно выглядишь, Антикайнен.
— Зато важно себя чувствую, — ответил он и усмехнулся. Может, и эту девушку поцеловать прямо в напомаженный рот? Лихость, обретенная сегодняшней дракой с куратором, толкала его на безрассудные поступки.
— Выпей-ка водички, да лицо помой, — сказала девушка. — Коль тебе Отто нужен, так сходи к паромам, там он сейчас с народом встречается.
Народом оказался белый бородатый карел-ливвик, неизвестно каким ветром занесенный в финляндскую столицу. Карелы считались диким народом, во всяком случае, столичные гельсингфоргские штучки практиковали именно такое мнение. Оно и понятно: долгая жизнь Финляндии под европейским шведом, свою валюту, марки, только полсотни лет назад приняли, дальнейший курс на Европу через долговременные отношения с германцем, опять же, столичный Санкт-Петербург в ощутимой близости. А карелы кто?
Сидят в лесах, современную церковь не признают, обряды у них допотопные, свирепые, как черти, колдун на колдуне. Царь-душка, конечно, положение-то поправляет. Каторжан, например, к ливвикам, либо людикам с просветительской, так сказать, целью посылает. Пусть вносят цивилизацию среднерусских, хохлятских и белорусских поселений в дикий быт варваров! Такие каторжане, непривыкшие к добротным полам в домах, и на поселении полы разбирают. Грязно, зато мыть не надо!
Царские каторжане — они же понарошку каторжане, на самом деле это просветленные эпохой люди! Деревенские и городские воры и насильники так называемого «черноземья», разбавленные сомнительными бездельниками, осужденными по политическим целям. Это какой же политикой нужно заниматься, чтобы в государстве, где, куда ни плюнь, в революционера попадешь, оказаться на каторге?
С Сибирью все понятно. Туда «политики» едут пачками и тачками. Там, несмотря на «тяжесть содеянного», им можно жить свободно и комфортно: жилье отдельное, денежное содержание, служанки и горничные всякие, ношение оружия для охоты и прочее развлекалово. Любые финансовые преступления, связанные с воровством и растратой, облаченные в «революционно-политический» окрас — в случае палева можно рассчитывать на Сибирь.
В Олонецкую губернию карельской глуши ехать богачам от политики не хочется. Там сама атмосфера давит, словно горящая шапка на воре. Туда ссылается всякий сброд. Да и ливвикам с людиками и прочими вепсами это полезно. Пусть просвещаются, либо режут с каторжанами друг дружку — для государства это неважно.
Впрочем, важно. Государство — это машина, и ее направляет та сила, что стоит над всеми государствами мира. Предать забвению историю севера, уничтожить древний язык, переврать обычаи, насадить новую религию — а ливвики и людики сами вымрут. Время терпит. Это только люди терпеть не могут (ко второму десятилетию 21 века этническая политика Российского государства в отношении былого коренного населения Карелии не претерпела никаких изменений: статус государственного карельскому языку не присвоен, письменность полностью уничтожена, численность карелов-ливвиков и карелов-людиков катастрофически снижается, словно идет мор). Правда, скоро и терпеть будет некому.
— Погоди чуток, — пожав руку Тойво, сказал Куусинен, вновь обернувшись к ливвику. — Как, говоришь, эти воскресные дни называются?
— Бычье воскресенье, баранье воскресенье и воскресенье овечье, — спокойным голосом отвечал тот. Его речь была вполне понятна Тойво, так иногда разговаривали совсем старые люди, употребляя полузабытые ныне слова и выражения. — Бычье празднуют в первое воскресенье, после Ilman-päivä (по-церковному — Ильин день, по-карельски День Воздуха), баранье — после Pedrun-päivä (по-церковному — Петров день, по-карельски — День Оленя), овечье — после Ummakon-päivä (по-церковному — Успение Пресвятой Богородицы, по-карельски — День Мрака, иногда Туманный день, если называют Uvun-päivä).
В эти дни означенное животное приводили к церковной ограде, поп при полном параде окроплял его святой водой, тут же его закалывали. Не священника, конечно, закалывали, а быка, барана, либо вовсе — овцу. Разделывали тушу, отдавали на церковные нужды четыре ее части, прочие же — в котел, и томиться на медленном огне с добавлением специй. Потом народ с аппетитом завтракает этим мясом, и все расходятся по домам, чтобы обмениваться гостями.