Ритола съездил на Олимпиаду, как мог, помогал там легкоатлетам Финляндии, впервые выступающим независимо от России. Его кумир Юхо Колехмайнен блистал. Второй Колехмайнен, Тату, остался без наград. Но их отношения с Волком из Перясейняйоки сделались крепче, потому что Вилье, как выяснилось, воплотил в жизнь все его разработки, с которыми ознакомился во время краткой встречи в марте.
— Тебе нужно спортивное общество, — сказал Тату по окончании Олимпиады.
— Нужно, — согласился Вилье.
Они расстались большими друзьями, правда, один большой друг не сказал, что у него нет средств, чтобы в такое общество вступить, а другой большой друг не посоветовал, где эти средства добыть.
Конечно, можно было обратиться за помощью в Эдускунту Финляндии, где как раз заседал товарищ Куусинен, но отчего-то Ритола за время, проведенное в Каяни, насытился отвращением к любым пропагандистски-политическим методам достижения цели. В этой стойкости для Вилье было два могучих столпа, которые поддерживали его. Первый — никто в Финляндии, в России, да, пожалуй, и во всем Старом Свете не мог в таком возрасте так бегать, как умел это он. Второй — вся его семья уже жила в Новом Свете, в Соединенных Американских Штатах.
Тойво, пожалуй, не мог быть столь категоричен. У него не было столпов. Его вообще никто не поддерживал. Он разделял точку зрения своего товарища по шюцкору касательно политики, но вместе с тем осознавал, что без пропаганды и политики ему в этом мире не выжить. Точнее — не жить так, как бы ему это хотелось.
А первопричиной нежелания играть в игры взрослых богатых мужчин, то есть в политику, было знакомство с житием-бытием Элиаса Леннрота.
Отто Куусинен просил парней давать ему еженедельные отчеты о деятельности их отряда шюцкора, о настроениях, которые толкали простых финских обывателей вступать в физкультурное общество самообороны и о степени подготовленности выпускников. Это не составляло особого труда ни для Тойво, ни для Вилье. Куусинен просил их делиться именно своими впечатлениями, не ссылаясь на инструкторов или каких-нибудь иных авторитетов.
Парни, независимо друг от друга перенося на бумагу свои наблюдения, непроизвольно начали заниматься анализом настроений, витающих над финским этносом — как уже упоминалось, в шюцкор ака Voimaliitto принимали только коренные национальности. Тогда же они впервые услышали название, которыми честили городовых, чиновных людей, да и всяких разных проходимцев, чья национальная принадлежность расценивалась, как «русские». В сердцах их величали «venarotta», обыгрывая слова «venaja» — русский и «rotu» — род. Результатом обыгрывания являлась «русская крыса». В то же самое время возникло и другое слово «lahtari» (мясник), которым одни финны называли других.
А настроения были таковы: шюцкоровцы очень настороженно относились к «венаротут» и вдвойне настороженно к «лахтарит» (множественные числа вышеупомянутых кличек). Воевать не хотел никто, но обороняться был настроен каждый.
И каждый, кто приходил в их общество, с уважением вспоминал об Элиасе Леннроте. Хотя тот уже почти тридцать лет, как умер, но память о своем знаменитом земляке жила в сердце каждого жителя Каяни.
Если, конечно, поблизости не было никакого попа. Дело в том, что знаменитого собирателя рун перед смертью отлучили от церкви, приравняв «Калевалу» к апокрифам: пусть она, конечно, будет, но в божественных делах не может рассматриваться вовсе. А лучше бы, чтобы этой «Калевалы» совсем не было.
Первым интерес к Леннроту проявил как раз Вилье. Несмотря на то, что никого из родственников Элиаса в Каяни не было, Ритола нашел великое множество людей, помнивших об этом замечательном человеке и великолепном докторе. У Волка из Перясейняйоки было больше времени для одиночества, поэтому он мог получить больше информации. Держать в себе добытые сведения Вилье не умел, да и не хотел. Вот Тойво и узнавал все из первых, так сказать, уст. Пропуская через себя услышанное, у него тоже возникало желание походить на Леннрота.
Будущий систематизатор «Калевалы» родился в Саммати в 1802 году. В тот день в том месте родилось много младенцев, но все они выросли, оставив после себя только долги, либо наоборот — состояния. Но памяти всенародной никто не оставил. Дело, конечно, житейское.
Элиас, когда чуть подрос и научился считать, обнаружил себя четвертым ребенком в семье портного. Читать и считать маленький Леннрот научился самостоятельно, ему едва исполнилось шесть лет, когда он по пальцам уточнил для всех портных в районе количественный состав семьи: папа, мама, я и семь братьев-сестер — все портные. Стало быть — нищие.