У него было мертвое лицо потрясенного человека. Словно местность после потопа: и тот, прежний, и уже не тот.
Сам Савинков писал:
Я убил человека. Захотел и убил. Кто судья? Кто осудит меня? Кто оправдает? Мне смешны мои судьи, смешны их суровые приговоры. Кто придет ко мне и скажет — убить нельзя, не убий? Кто осмелится бросить камень?
Я — мастер красного цеха. Я опять займусь ремеслом. Изо дня в день, из долгого часа в час, я буду украдкой следить, буду жить смертью, и однажды мелькнет пьяная радость: свершилось! И так до виселицы, до гроба… А люди будут хвалить, громко радоваться победе. Что мне их гнев, их жалкая радость?
Моральные ограничения действительно не очень беспокоили Савинкова. Во время подготовки к очередной операции он полюбил девятнадцатилетнюю замужнюю девушку. Прогуливаясь в парке, он встретил ее мужа, морского офицера, и, не дрогнув ни единым мускулом, разрядил в него свой револьвер.
В Швейцарии он остановился на ночлег у товарища по партии, которому взрывом оторвало обе ноги и руку. Тем же вечером, выпив лишку, Савинков избил калеку и надругался над его несовершеннолетней невестой.
В мае 1906-го, в Одессе, во время покушения на генерала Дурново, он угодил-таки в руки полиции. Тайные агенты прямо на улице заломали ему локти, офицер полиции упер в грудь револьвер, солдаты вкруговую ощетинились штыками. Его доставили на военную гауптвахту, дело шло к виселице.
Савинков не сдался и не раскаялся. Он совершил невозможное. Находясь в одиночной камере, он умудрился переагитировать на свою сторону начальника караула и бежал. Вдвоем они несколько суток без перерывов гребли на протекающей шлюпке в сторону Константинополя, но все-таки спаслись.
Спустя много лет светский лев Савинков обосновался на одном из европейских курортов. В гости к нему хаживал сэр Уинстон Черчилль. Сомерсет Моэм специально приехал к Савинкову, чтобы взять у экс-террориста интервью для модного французского журнала. Первым вопросом Моэма было: легко ли решиться на убийство незнакомого человека?
Савинков затянулся сигарой и не торопясь произнес:
— Это такая же работа, как любая другая… К ней тоже привыкаешь…
Спустя столетие память о русских боевиках вдохновляла на подвиги итальянцев из «Красных Бригад» и немцев из легендарной «Ячейки Красной Армии». Даже знаменитое утверждение немецких ультрас: «Кидая бомбы в аппарат насилия, мы врываемся в сознание масс!» — является всего лишь цитатой из Софьи Перовской.
В 1974 году председатель Верховного суда ФРГ Гюнтер фон Дренкман праздновал свое шестидесятичетырехлетие. Шампанское лилось рекой, гости веселились, как могли. В разгар праздника в дверь позвонили. Счастливый новорожденный пошел открывать.
В дверях стояла роскошная блондинка с громадным букетом алых роз. Немного растерявшийся Дренкман принял подарок. Тогда на пороге возникла вторая красотка, на этот раз черноволосая, и в упор расстреляла судью из автомата.
Когда гости высыпали в прихожую, судья был уже мертв. А в поздравительной открытке, вложенной в букет, было написано: «С днем рождения тебя, Гюнтер! И помни, РАФ никогда не прощает врагов…»
Аббревиатура РАФ расшифровывается как «Ячейка Красной Армии». Так называлась наиболее культовая террористическая организация ХХ столетия. Подвиги немцев-РАФовцев затмили даже достижения итальянских «Красных Бригад».
Впрочем, началось все довольно невинно. С того, что в 1966 году в Западном Берлине появился кружок, названный «Коммуна-1». Лидер коммунаров, студент Фриц Тойфель, прославился тем, что сумел отбить любовницу у самого Мика Джеггера из «Роллинг Стоунз».
Вместе с приятелями Тойфель любил развлекаться тем, что на темной улице обливал случайного прохожего водой, сажал бедолагу в мешок и уносил в неизвестном направлении.
На первом же собрании члены «Коммуны-1» (девять мужчин, пять женщин и двое детей) покурили кампучийского гашиша, «обсудили перспективы революционного движения в Западной Европе» и решили проживать вместе.
Коммунары занимали большой спортивный зал, где не было никакой мебели, только несколько тюфяков. Принципами общежития были общность имущества и обязательность группового секса. Например, своего идеолога Руди Дучке члены «Коммуны» из спортзала изгнали, так как он не смог отдать в коллективное пользование свою невесту. Руди и сам здорово переживал из-за такого проявления своего несовершенства.
Групповым сексом коммунары занимались ежедневно, и никто не имел права отказать другому в этой услуге. Именно поэтому некоторые члены коммуны позже вспоминали о групповом сексе как об ужасно нудном занятии. Тем не менее именно в том спортзале завязался роман между двумя самыми известными деятелями будущего РАФ — Гудрун Энслин и Андреасом Баадером.
Безжалостная блондинка Энслин была праправнучкой философа Гегеля. Ее первый муж — сыном Вилли Веспера, официального поэта Третьего Рейха. До двадцати четырех лет она вела тихую жизнь девушки из хорошей семьи. Однако затем она уходит из дому и меняет единственного мужа на групповой брак в «Коммуне».
На коммунарских тюфяках она сходится с «западноберлинским Марлоном Брандо» Баадером. Тот был типичным асоциальным типом, альфонсом и дебоширом. Официально Баадер числился студентом-социологом, но занимался лишь тем, что на бешеной скорости гонял на мотоцикле, дрался в пивнушках и выманивал деньги у сорокалетних замужних дамочек.
От слов к делу берлинские коммунары перешли в 1967-м. Во время одной из мирных демонстраций полицейские застрелили двадцатитрехлетнего студента-богослова Бено Онезорга, отца троих детей. В ответ на это по всей Германии проходят митинги протеста. Полицейские убивают еще одного молодого парня. Члены «Коммуны» понимают, что пришла пора начинать городскую герилью.
Для начала они решают что-нибудь поджечь. Идея поджога давно импонировала Баадеру. Когда в Брюсселе сгорел гигантский универмаг «Иновасьон» и в пожаре погибло более трехсот человек, его группа выпустила листовку: