Она подошла, взяла меня за предплечье, поднимая руку.
— Давай, схвати меня покрепче за рог.
— Зачем? — не понял я. — Вот давайте без этого.
— Так надо. Для примера, чтобы ты понял, о чём я говорю. Смелее, это не унизительно — на подобное я бы не пошла. Это неприятно, очень обидно, оскорбительно, но не более.
Я поворчал, говоря, что это глупая затея, но встретился с ней взглядом и ухватил её за рог.
— Крепче держи, — по её лицу прошла гримаса. — Действительно, неприятно. Ох, как паршиво-то… Ну что ты как за ручку двери держишься, потяни в сторону.
Я попытался, но, как и ожидалось, без результата. Я мог на роге повиснуть, но не сдвинул бы её ни на миллиметр.
— Как же я хочу тебя стукнуть, — сказала она. И таким тоном, что я поверил — да, очень хочет. И возможно сейчас стукнет. — Руку сломать. Ты же целитель, вылечишь. Или пару рёбер. И ещё ногу. Вот был бы на твоём месте кто другой, сердце бы вырвала. Демоны, Берси! Видишь же, что мне неприятно — рог отпусти!
Я разжал руку, и она резко отошла на пару шагов. Её даже дрожь пробрала. Она с силой потёрла лоб, затем сам рог.
— Мне теперь надо кого-нибудь убить, чтобы в себя прийти. И это не шутки, — она оскалилась, демонстрируя клыки. — Но вместо этого мы будем говорить о серьёзных вещах. Садись, не стой, — она ещё раз потёрла рог, дёрнула щекой, передвинула свободный стул и села напротив меня.
Почти минуту она сверлила меня взглядом. Подняла глаза на дверь, к которой с той стороны приложила ухо Бристл.
— Это да, — сказал я, — она у меня любопытная. Как и все оборотни. Даже сквозь амулеты от прослушивания может слышать.
Бристл отошла от двери, обернулась и скорчила рожицу, передразнивая кого-то из нас, затем направилась в гостиную.
— Берси, — сказала Рикарда, — посмотри, как изменились наши отношения за последнее время. Когда я тебе последний раз что-то приказывала? Мы с тобой ушли от этой формы общения. Ты единственный, с кем я разговариваю, кого могу о чём-то попросить, а не выдать приказ, который надо выполнять, а не обсуждать. Даже представители старшего рода, задирающие нос до потолка и смотрящие на тебя как на нашкодившего ребёнка, выполняют то, что я от них требую. Скрипят зубами, рассыпают искры из глаз, в надежде спалить тебя, но выполняют. Мы с тобой никогда не перейдём на общение «ты мне, я тебе». По крайней мере, пока я жива, никому этого не позволю. Даже старейшинам.
— А раз так, — она сделала небольшую паузу, — давай относиться друг к другу с уважением и взаимностью. Сколько ты доставил мне неприятностей и хлопот. Я что, должна обидеться на тебя, сделать оскорблённый вид, не разговаривать неделю? Хотя совсем недавно ты, по своей наивности и глупости, серьёзно обидел меня. Как и многих из гильдии. Подумай на досуге, когда и чем. Это полезно — задумываться над поступками.
— Но давай вернёмся к насущным делам, — продолжала она. — Кларет чаще всего сначала говорит, а потом думает. Бывает, что она просто говорит. Но как мне, по-твоему, готовить толковые кадры? Где брать тех, кто хотя бы способен вот столько, — она показала просвет между пальцами, — думать, а не махать оружием? Половина из нас вообще никогда людей не видела. Пусти любую из старейшин на большой столичный бал, хотя бы как у Блэс, и закончится всё оторванными головами и кровью. Не потому, что они дуры и не умеют держать себя в руках. А потому, что не понимают людей, мотивы их поступков, скрытый смысл сказанных слов.
Снова молчание.
— Давай переиграем, — сказала она. — Представь, что вместо Кларет я приехала туда лично. И ты вывалил на меня всё, что вывалил на неё. Готов?
— Готов, — глубоко вздохнул я.
— Ты в своём уме?! — заорала она так, что я едва со стула не свалился. — Какого демона ты творишь?!
Она встала, схватила меня за грудки, подняла и встряхнула пару раз, отчего я едва язык не прикусил. Затем с силой опустила обратно.
— Когда герцоги делят золото, всё вокруг залито кровью, — она нависла надо мной. — Ты же это видел в Рагусе? Только там не поделили клочок земли, а здесь на кону не самая бедная провинция. Да нас с тобой просто сметут, закидают телами, будут жечь, вылавливать по одному и убивать. Пока мы публично не откажемся от претензий на землю. А потом ещё придушат немного, для верности, чтобы уж точно не подняли голову в будущем.