— С дороги! — мрачно буркнула она, делая шаг в сторону, а затем чуть отступая под их напором. — Я сотрудница Академии!
— Вы студентка Академии Эфимия Калиостро…
— Спасибо, что напомнили.
Не заметив сарказма, мужчина-биокиборг продолжил:
— А мы подчиняемся приказу 2418 от пятого апреля и согласно ему вынуждены задержать вас.
— Что за дурацкий приказ? Я опаздываю на свой рейс!
— Мой приказ, — линза у нее в глазу принудительно включилась, транслируя изображение отца в его рабочем кабинете. — Какого черта, колючка?! Тебе нечем заняться? То ты крушишь оборудование Академии и устраиваешь пожар, то сбегаешь из больницы, где должна оставаться до полного выздоровления.
— Для надзора. Потому что я здорова, — буркнула Эфимия.
Дик поморщился:
— Ну, довольно! В чем дело?
— Мне нужно в Египет.
— Мы с тобой уже обсуждали этот вопрос! — его зеленовато-синие глаза начали метать молнии. — Или ты считаешь, что я тут тоже развлекаюсь и придумываю себе новые увеселения? Например — погоня за тобой по всему городу…
— Я не собиралась в Пирамиду Путешествий, если ты об этом, — огрызнулась она, исподлобья глядя на отца. — Что это ты вдруг так мной заинтересовался? Мне нужно в Луксор, в город, а не в горы!
— Зачем? — пропустив мимо ушей упрек, настаивал Калиостро.
— Мне нужно.
— Это плохой ответ, колючка!
— Я должна отыскать там один дом. В нем должны храниться записи. Одна запись… очень важная.
— Что за записи, Эфимия? — Дик злился не понарошку: вполне возможно, что своей выходкой она сорвала какую-то важную встречу.
— Записи астурина Гельтенстаха. Посмертные, — веско добавила она, предполагая, что это произведет фурор.
Но подполковник молчал. Его лицо не выражало ничего. Калиостро просто смотрел на дочь, а ей вдруг стало удивительно все равно, что он подумает, скажет или сделает.
— Колючка… — с трудом заговорил Дик, откровенно подавляя желание сказать ей то, что хотелось, причем сказать цветисто и со всеми полагающимися подробностями. — Я, конечно, понимаю, что время от времени в обществе что-то зреет и однажды наступает кризис молодежи. Та бросается на своих родителей и начинает укорять во всех грехах: вы много работали, вы мало уделяли нам внимания, редко покупали нам пирожные и вместо трех раз целовали на ночь всего два с половиной. Старикам предъявляется счет, и тем нечем крыть: вроде все справедливо, вроде никакой роли не играет тот факт, что не пропадай родители на работе, они вообще не знали бы, что такое пирожные. Так вот, даже в этом ты вряд ли имеешь право упрекать нас с Фанни, потому что столько внимания, сколько уделялось тебе до самого взрослого возраста, не получал ни один ребенок в Содружестве. И мне не понравилась твоя фраза «И что это ты вдруг так мной заинтересовался?» Прекрати играть роль несчастной обделенной родительской любовью сиротки, со мной это не пройдет.
— Пап! Пап! Прости, я не тебе это сказала…
— А кому?
— Ну, неважно… Другому… считай, другому, выдуманному папе…
— Что? — бросил он.
Она тяжело вздохнула и, скаля зубы, через силу созналась:
— Ну да, да, у меня такая игра.
Поток его красноречия иссяк и со словами: «Жду тебя в Управлении!» — Дик прервал сеанс.
— Да… кажется, я его довела… — пробормотала обескураженная Эфимия.
Она даже не стала сопротивляться «синтам»-пэошникам и пошла с ними к управленческому гравимобилю. Да и какой смысл сопротивляться, когда регистрацию она проворонила и самолет в ближайшие минуты поднимется в воздух?
— Может быть, зря я сказала этому человеку правду? — спросила она киборга-мужчину. — Похоже, он разозлился и не поверил…
Полицейский промолчал.
Риккардо Калиостро ждал ее в своем кабинете спецотделовского крыла. Здесь привычно пахло табаком и свежеснятой древесной корой — именно такой нейтрализатор сигаретного дыма подмешивала в воздух система очистки, но полностью справиться с запахом не могла. Эфимии же он нравился, потому что всегда напоминал об отце, о разговорах с ним, о том, как тот гладил ее по волосам прокуренными пальцами, а она ловила их губами и шкодливо хихикала, катаясь у него на коленях.
— Знаешь, давай сходим перекусим, — предложил он, будто всего-то двадцать минут назад вовсе не был готов разнести все в клочья.
Эфимия обреченно пожала плечами. Какая теперь разница, чем заняться? Ланч с этим мужчиной ничем не хуже пребывания в клинике.
Дик набросил куртку и, когда они вышли в коридор, взял дочь под локоть.