Через пару минут, я уже уплетал за обе щеки обалденные жаренные котлеты с не менее вкусным картофельным пюре на сметане и поэтому довольно невнятно пересказывал маме события сегодняшнего дня, упирая на репетиции с Бивисом и появление лехиного армейского товарища…
42
А на следующий день мы, вчетвером, засели совещаться в нашем "Лодочном бунгало".
Ну, как "совещаться"? Я вещал, как мессия, а парни слушали, то согласно кивая, то насмешливо хмыкая, то округляя глаза от моих "запредельных заносов".
Хмыканье хмыканьем, а за двадцать минут моей "программной речи" они меня не перебили ни разу. Пиздеть на совещаниях я умел и намного дольше, причем, большей частью, даже по существу. Но в этот раз "распустил язык" всерьез, из-за необходимости ОПРЕДЕЛЯТЬСЯ.
Мне банально надоело притворяться. Нет, я был, конечно, далек от мысли рассказать ребятам ПРАВДУ, но и постоянно строить из себя ребенка я устал. Тем более, что в целом получалось неплохо, но при постоянном плотном общении в узком коллективе, проколы были совершенно неизбежны. Дети так не рассуждают и так себя не ведут. В отдельных, пусть и редких случаях, но я "палюсь". До правды никто не додумается, это и спасает. Но эти меня должны принимать таким, каков я есть. И не задавать вопросов. Ну, а не устроит что-то, так и без них справлюсь. Других найду, мля…
Собственно, все мои "откровения" мало чем отличались от того памятного разговора с Лехой на "Днюху Ильича". Разве что состав участников "тайной вечери" был в этот раз более расширенный, да и конкретики в моих словах было неизмеримо больше.
Хотя я опять глубокомысленно потрындел о желании приносить пользу, о патриотизме и о том, что "советское, должно быть — лучшее". Но, в то же время, вполне четко расставил точки над "i" в своих планах: МЫ создаем вокально-инструментальную "группу", мы становимся сверхпопулярными в СССР, мы становимся ИДОЛАМИ во всем мире, мы становимся богатыми и путешествуем по миру и, конечно же, мы прославляем нашу Советскую Страну… и все такое, в том же духе…
На материальное сильно не налегал, хотя и обрисовал все вполне конкретно, про любовь к Родине тоже "задвинул" нехило, ну, и про занятие музыкой и сочинительством, как о любимом и желанном деле. Эта часть была больше для соблазнения Завадского, поскольку, признание в музыке — нереализованная мечта его бунтарской холостой молодости.
Понастроив на песке череду воздушных замков, нарисовав гроздья сладостных миражей и наплетя с тридцать три короба авансов, я выдохся.
Воцарилось молчание…
— Пожрать бы сейчас, — мечтательно потянулся всем телом Димон.
— Надо спросить у Митрича, может тут мангал где есть, могли бы шашлычка сварганить, — в той же тональности подхватил я.
«Мал ты еще, амбал двухметровый, со мной в психологические обломы играть!» — возникла в голове насмешливая мысль.
— Может метнусь к нему, как самый малый? А потом могу в магазин за мясом сбегать! — юродствую, хлопая глазами, как вчера с пьехиным "музруком".
— За границей ничего по-русски слушать не будут, — неожиданно произносит Завадский, — а ты пробовал писать на каком-нибудь иностранном языке?
— Да, у меня способности к языкам… уже рифмовал на английском, вполне ничего себе получается… — я вольготно разваливаюсь на кушетке, оставленной, как и вся остальная мебель, прежним хозяином ангара.
— "Ничего себе" — мало, надо "ого-го!", чтобы чего-то добиться за бугром, — Завадский напряженно смотрит на меня.
— У меня получается "ого-го", я просто страдаю скромностью настоящего гения! — я насмешливо улыбаюсь.
Леха хмыкает.
Димон нейтрально молчит.
Завадский встряхивает своими длинными лохмами:
— Спой…
Взгляды всех троих скрещиваются на мне. В них недоверие и?‥
Мне пофиг. К этому я тоже был готов.
— МузЫки нет, так што звиняйте хоспода хорошие, буду блеять акапелла!
Я встаю спиной к зрителям и, глядя на солнечные блики балтийской воды, начинаю мурлыкать музыкальное вступление, помогая себе держать мелодию, партией "ударных пальцев" по подоконнику.
Начинаю полушепотом:
Ничего не выдумываю, "Скорпионс" все сочинили за меня, надо лишь постараться передать, как можно ближе к оригиналу: