— Ал, черт побери! — вскрикнула я, в ужасе глядя на окровавленную ладонь, на нож в другой руке, скользкий и блестящий. Крепче схватилась за рукоять. В испуге и гневе посмотрела на Ала, но у него рука была еще даже хуже: отдергиваясь, я его глубоко порезала. И большая часть крови на мне принадлежала ему.
Я так думаю.
— Я думала, твоя кровь уже не может быть точным фокусирующим объектом, — сказала я.
Демон оторвался от линий, прорезанных мной на его ладони, и поднял на меня глаза.
— Так и было — пока ты не обнулила ее вот этим своим удачным фокусом, — сказал он, держа руку над своим концом уравновешенной палочки. — Теперь все готово.
У меня сердце стучало, дрожащей рукой я положила нож.
Черная магия. Ну так сделай это. Заканчивай.
Дрожа внутренней дрожью, я подняла кровоточащую руку над палкой, несколько раз нажала на палец, и кровь потекла каплями. Ал сжал руку в кулак и пустил из нее красную струйку. Точно такие же три капли упали на конец палочки, и окровавленная ладонь разжалась.
Ал издал довольный звук, и запах жженого янтаря смешался с запахом красного дерева и дровяного дыма. Почти все.
— Заканчивай, — потребовала я, потом дернулась, когда он наклонился над столом и схватил меня за руку липкими кровавыми пальцами, наполовину выдернув из кресла. — Что ты делаешь? — спросила я с испугом и возмущением.
— Остынь, — сказал Ал, размазывая нашу смешавшуюся кровь по оставшейся свече. — Считай, что тебе повезло, что я не захотел плести совместное проклятие иным способом.
Он имел в виду секс, и я выдернула у него руку — но тут же он поймал ее снова и прижал к свече.
— Попробуй только! — окрысилась я. — Неделю будешь враскоряку ходить.
— В одну прекрасную ночь, ведьмочка, ты ко мне сама придешь, — ответил он и ничего больше не сказал.
Все еще притягивая меня через полстола, он улыбнулся и прошептал:
— Evaluago.
Я смотрела, не пытаясь выдернуть руку. Сердце колотилось, воск под нашими пальцами стал теплым. Это слово и должно было начать весь процесс, именно оно регистрирует проклятие и прикрепляет его. Рукой, которая касалась руки Ала, я ощутила отсоединение, будто пол из-под меня ушел. Закрыв глаза, я бы не могла сказать, окажусь ли я там же, если их открою, или потеряюсь в огромном, открытом, шепчущем пространстве собрания, где каждый говорит и ни один не слушает. Но на этот раз, когда слово Ала прозвучало в моей голове, было так, будто кто-то замолчал.
Ал поглядел сердито:
— Ты опознана. Именно поэтому я не хотел этого делать.
Он отпустил меня, и я отодвинулась. Тут же исчезло ощущение открытого пространства и головокружение. Я тут же подхватила белую ткань, которую раньше бросил в меня Ал, и как можно тщательнее вытерла руку. Потом бросила полотенце в огонь. Не оставлять же его валяться, если на нем и моя, и его кровь.
Тряпка занялась, и я ощутила, как проклятие в меня ввинчивается, проникает в кости, сливается со мной воедино. Перед глазами поплыло, я поняла, что вижу ауру Ала, не оскверненную и не измазанную тысячелетиями дисбаланса безвременья. Раскрыв рот, я перевела глаза с его ауры на мою, тоже видимую, пока мы творим проклятие. У Ала аура была сплошь золото. Пронизанная, конечно, красным и лилово-пурпурным, но золотая, как у меня. И как у Трента.
Увидев мое удивление, демон улыбнулся:
— Не ожидала? — спросил он ласково, сексуально понизив голос. — Забавно, как такие вещи получаются. Но они на самом деле ничего не значат. Если всерьез.
— Ну, да-а… — протянула я, поглядывая то на него, то на Пирса. Тот либо лежал все еще в отключке, либо притворялся. Когда я посмотрела на Ала, он глядел мне в глаза, и я похолодела, вспомнив, как он пробовал мою ауру, когда я сотворила заклинание, чтобы видеть мертвых. — Нельзя ли уже закончить? — спросила я, ощущая неловкость.
Кивнув головой, Ал протянул руку и просто повернул палочку на сто восемьдесят градусов.
— Omnia mutantur, — сказал он твердо.
Все меняется, поняла я, и моргнула, когда Ала затрясло. Он закрыл глаза, тяжело задышал, будто вынюхивая что-то в воздухе. Никогда не видела, чтобы он так закрывал глаза — заметны стали тонкие морщинки в уголках.
— Принимаю, — одними губами сказал он, но ни звука не издал.
Я вспомнила, как ударял по мне дисбаланс, когда я творила проклятие. Чертовски больно, пока его не примешь. Для Ала здесь боли не было — но он и не пытался от него уйти.
У меня только голова заболела. Глянув на Пирса, я тихо спросила:
— А метка?
Ал открыл глаза — сразу глядя на меня. Лицо его ничего не выражало.
— Ее больше нет, — просто сказал он, и радостная дрожь пробежала по нервам.