Аделине стало дурно. Виски пульсировали, как будто в голове били колокола. Воздух в зале казался густым, тяжелым, словно разлитая ртуть. Всё плыло перед глазами. Её горло было сухим — она не пила и не ела почти сутки. Обезвоживание подступало. Она склонилась к его уху и прошептала:
— Мне плохо...
Макс, не отводя улыбки с лица, произнёс сквозь зубы:
— Не притворяйся.
— Воды... — прохрипела она почти беззвучно.
Но было уже поздно — её ноги подкосились, и мир рухнул. Макс подхватил её, играя роль заботливого мужа. Народ зашевелился, ахнул. Кто-то послышался: «Она в обмороке!»
— Есть здесь врачи?! — крикнул министр Бергман. — Кто-нибудь, помощь!
Макс громко вторил:
— Она потеряла сознание! Помогите!
Но в зале царила суета, никто не решался вмешаться. Тогда Макс сделал решительный шаг:
— Я отнесу её наверх. Здесь слишком душно и людно. Пусть полежит в номере.
— Может... она беременна? — пробормотал министр, нахмурившись.
Эта мысль кольнула Макса как игла. Он растерялся, начал считать в уме, вспоминать...
— Возможно... — выдавил он.
Бергман отдал распоряжение помощникам:
— Очистите путь. Пусть их проводят в комнату для молодожёнов. Быстро.
Номер был просторным, с лепниной на потолке, с шёлковыми занавесками и сверкающими люстрами. Макс бережно уложил Аделину на кровать. С минуту смотрел на её бледное лицо, тяжело дыша.
— Чёрт... — прошипел он, проходясь взад-вперёд. — Я столько вкладывал! Всё испорчено... Если она беременна... — он сжал кулаки, осознав, что не контролирует ситуацию.
Подошёл ближе, сел на край кровати. Его голос стал глухим, надтреснутым:
— Почему ты не можешь просто быть на моей стороне, Аделина? Почему ты пошла в военную академию? Ты теперь слишком много знаешь. Ты стала угрозой.
Рука его дрогнула. Он положил её на её шею. Легко, почти ласково. Но пальцы уже напряглись.
— Всё, что ты делаешь, ты делаешь против меня...
Он сжал сильнее. Внутри всё кипело от злости. Но не смог. Не решился. Отнял руку. Сел обратно, тяжело дыша.
Аделина слабо зашевелилась. Веки дрогнули. Она открыла глаза. Перед ней — расплывчатая фигура мужчины. Силуэт. Сон? Реальность?
— Воды... — прошептала она, еле слышно.
Макс замер. Повернулся. Он услышал. В комнате стояла мёртвая тишина. Он поднялся, взял стакан с бутылкой на прикроватной тумбе, налил. Осторожно приподнял её голову, как ребёнка.
Она сделала два маленьких глотка. Потом посмотрела на него, глаза чуть прояснились.
— Что ты со мной сделал? Почему я такая... слабая?
Макс аккуратно уложил её обратно, поглаживая по волосам.
— Я ничего не делал, — произнёс он мягко. — Ты потеряла сознание. Я лишь принёс тебя сюда, чтобы ты отдохнула...
Аделина моргнула. Её голос стал чуть громче.
— Я устала воевать с тобой. Отпусти меня. Я исчезну. Не стану мешать тебе. Обещаю...
Макс затаил дыхание. Эти слова — как нож. Он навис над ней, словно тень, сорвал галстук, расстегнул рубашку. Глаза его горели, как у зверя в клетке.
— Тогда проведи со мной последнюю ночь... — прошептал он, и в голосе его звучал хрип — не любви, но жажды обладания.
Он приблизился к ней с намерением — в глазах горел мрак, в лице застыла безумная решимость. Его пальцы почти коснулись её, когда Аделина, собрав последние силы, рванулась в сторону и закричала:
— Нет! Не трогай меня!
Она брыкалась, извивалась под ним, как птица, попавшая в клетку, но Макс сдавил её своим телом, его дыхание стало резким, прерывистым, будто он сам сдерживал животный инстинкт.
— Ты моя, слышишь? Только моя! — прорычал он ей в ухо, сжимая запястья так, что ногти оставляли борозды на коже. — И умрёшь ты тоже только от моей руки. Никому тебя не отдам...
Аделина заорала, издавая отчаянный крик — как вызов, как мольбу:
— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ!
Но Макс мгновенно закрыл ей рот рукой, прижимая её голову к подушке. Его голос зазвучал резко и прицельно:
— Не сопротивляйся. Я твой муж. Законный. Хватит этой драмы. Поддержи меня сегодня — перед министром. Улыбнись. Скажи, что любишь. Сыграй спектакль. А потом... я отпущу тебя. Обещаю.
На мгновение в ней проснулась надежда. Она замерла, смотрела на него снизу вверх с горькой мольбой в глазах:
— Отпусти меня... Пожалуйста, Макс... Сколько можно? Я не могу больше...
Но он уже не слышал её. В его глазах что-то угасло — и вспыхнуло другое. Как будто человечность испарилась. Макс начал стягивать с себя одежду, его движения были сосредоточенными и бесстыдными. Он вглядывался в её лицо, будто пытался запомнить каждую черту, каждую слезу, что стекала по щекам.