Заброшенное общежитие. Пятый этаж. Только одна большая уборная и нечто, напоминающее старую кухню. Все остальные комнаты — одинаковые. Только та, в которой она находилась, была когда-то складом. На схеме она нашла два лестничных пролёта: один — у восточного крыла, другой — у западного. Но её комната находилась строго посередине. Как назло. И оба выхода были дальше, чем она надеялась.
— Попробую западный... нет, восточный коридор короче... или...
Но что-то внутри заставило её забыть о плане. Бумага, вытащенная из матраса. Она подняла её к свету. Это была записка. Короткая, написанная быстро, от руки:
Аделина, мы когда-то работали вместе. Я сейчас работаю над тем делом, которое ты вела тайно — дело №456. Я сделаю всё возможное, чтобы спасти тебя. Поверь, я твой друг. Я притворяюсь врагом, но на самом деле буду снабжать тебя информацией. Ты скоро вспомнишь, кто ты. Таблетка поможет. Утром я найду способ передать тебе другой телефон. Ты услышишь остальное. Только держись.
Рука с фонариком задрожала.
— Айден... — прошептала она, — он... он что, шпион? Коллега?.. Это не может быть правдой...
И если он шпион, значит, она — тоже?
Но она не умела драться. Никогда не держала оружие. Или просто не помнила?
Фонарик внезапно выскользнул из руки, и луч света резко хлынул ей прямо в глаза. Яркий, как вспышка фотоаппарата, он ослепил её — и в этот момент что-то внутри сорвалось.
Вспышка.
Старый кабинет. Лампа под потолком мерцает. Мужчина в белом халате, осматривающий её зрачки:
— Зрение орлиное, Аделина. Вы справитесь. Роды пройдут естественно.
Миг — и сцена сменилась.
Большой стол. Бумаги. Она держит в руке тряпку — хотела просто прибраться. Живот тяжёлый. Её срок уже на грани. Бумаги на столе — чертежи, формулы, подписи, договор. Один лист особенно привлёк её внимание...
Вдруг хлопок двери. Мужчина — без лица, как в тумане:
— Что ты здесь делаешь?! Кто позволил трогать мои вещи?! — он кричит, голос срывается.
— Я... я хотела убраться... — тихо шепчет она.
— Убирайся вон! Никогда не заходи сюда! — и тут же удар. Пощёчина. Сильная. Лицо отбрасывает вбок. Она падает. Позвоночник ударяется о перила лестницы. И летит вниз.
Глухой удар. Тишина.
На первом этаже — её тело. Живот уже не шевелится. Она без сознания.
Очнулась в больнице. Белый потолок, запах антисептика. Рядом — никого.
— Где... где моя дочь? Где мой ребёнок?! — кричит она, рыдая.
Медсестра с дрожью в голосе:
— Пожалуйста, госпожа... ложитесь, вам нельзя вставать... дышите глубже...
— Где моя дочь?! — но никто не отвечает.
Она лежит в пустоте. Ни звонка. Ни письма. Ни сообщения. Муж исчез. Боль пронзает живот, но еще сильнее — душу.
Фонарик. Возвращение. Реальность.
Аделина трясёт головой. Слёзы катятся по щекам. Она сидит на полу, сжимая фонарь в пальцах, сжавшись, будто хочет спрятаться от самой себя.
— Это... это было... воспоминание? — прошептала она. — Или кошмар? Или я схожу с ума?
…Боль вспыхнула, как огонь, пробежав по позвоночнику, охватила грудь, голову, руки — всё тело начало дрожать. Аделина сжалась в комок, но слёзы уже катились по щекам, превращаясь в рыдания. Не просто плач — это был стон внутреннего надрыва, будто её душа рвалась наружу. Словно внутри неё накопилась чёрная, вязкая тоска, и теперь она вырывалась, будто пробившаяся сквозь бочку с многолетней болью, застывшей, гнилой — и вот теперь она взорвалась.
Её крик гулко отозвался от бетонных стен.
Таблетка, которую Айден насильно засунул ей в рот — ту самую, проглоченную в слезах и унижении — начала действовать через 23 минуты. Оставалось ровно 40 часов.
И в этот момент — удар. Молниеносная, жгучая, режущая боль пронзила голову. Аделина закричала, схватилась за виски и упала на пол, корчась. Её рот открылся в беззвучном крике, а грудь вырывала из себя не воздух — что-то другое, сгусток страха и памяти. Она билась на холодном полу, царапая ногтями деревянные доски, будто пыталась вырвать себя из этого тела, из этой тюрьмы.
Перед её глазами промелькнули обрывки.
Форма. Академия.
Фотография, которую она нашла в коробке под ковром — это было там. Она была в форме курсантки, не улыбающейся, с длинными волосами, заплетавшиеся в одну большую косу. Тогда она была другой. Ещё не сломанной. Ещё не потерявшей…