— Я вспомнила, как ждала письма от мужа. Как каждый день боялась, что придёт похоронка вместо письма. И вот это чувство... оно до сих пор здесь, — она прижала руку к груди.
— Вот именно. Ты живёшь роль. Ещё дубль — для подстраховки.
Сняли второй дубль. Третий. Каждый был хорош, но первый всё равно оставался лучшим — там была та самая свежесть первого переживания.
Дальше снимали сцену, где Петя приходит в почту вечером. Николай заходил — уставший, измотанный целым днём поисков. Голос охрипший, плечи поникшие.
— Здравствуйте... Простите, я знаю, что уже спрашивал утром. Но может быть... может быть, вы всё-таки вспомните? Девушка, почтальон, молодая, в голубом платке...
Начальница — её снова играла настоящая почтовая работница, которая согласилась приехать на студию — смотрела на него уже не с раздражением, а с сочувствием:
— Слушай, парень. Я бы рада помочь. Но я правда не знаю, кого ты ищешь. У нас три молодые почтальонши. Все в платках ходят. Может, в другом отделении попробуешь?
Николай кивнул обречённо:
— Попробую. Спасибо.
Он вышел, и в спине его читалась такая усталость и безнадёжность, что Володя понял — дубль идеальный.
— Стоп! Принято! Николай Фёдорович, вы мастер!
К обеду сняли все сцены в почтовом отделении. Сделали перерыв — ели всё те же бутерброды и пили чай из термоса. Дождь за окном не стихал, барабанил по крыше павильона.
— Хорошо, что павильон есть, — заметил Лёха. — А то сидели бы сейчас и скучали.
— Вот именно, — Володя кивнул. — Иван Кузьмич, как там с трамваем?
— Почти готово. Ещё минут двадцать — и можем снимать.
После обеда декорация почты была разобрана, и на её месте появился интерьер трамвая. Два ряда сидений, поручни, окна из фанеры с нарисованными видами улиц.
— Иван Кузьмич, это же гениально! — восхитился Володя. — Как настоящий трамвай!
— Да ладно, — декоратор смущённо почесал затылок. — Просто старые сиденья приспособил. У нас на студии всё хранится.
Сцена в трамвае была короткая — Петя едет, смотрит в окно. Вдруг видит девушку на остановке — в голубом платке. Вскакивает, рвётся к выходу, но трамвай уже уехал. Петя смотрит в заднее окно — девушка удаляется. Оказывается, это была не Катя.
Снимали с нескольких точек. Камера внутри трамвая, снимает Петю. Потом камера за окном, снимает его лицо через стекло. Потом вид из заднего окна — девушка остаётся позади.
Ковалёв работал как часовой механизм — переставлял камеру, настраивал свет, проверял кадр:
— Владимир Игоревич, смотрите. Вот здесь, если софит чуть сдвинуть, на лице Николая Фёдоровича будет светотень — драматичнее получится.
— Давайте попробуем.
Переставили софит. Сняли дубль. Действительно, светотень добавила глубины — лицо Пети стало более выразительным, отчаяние читалось сильнее.
— Отлично! Ковалёв, у вас глаз алмаз!
Оператор усмехнулся:
— Тридцать лет в профессии. Кое-что да умею.
К четырём часам сняли все трамвайные сцены. Володя посмотрел в окно — дождь чуть ослаб, но всё ещё шёл. Снимать на улице было нельзя.
— Что ещё можем снять? — он пролистывал сценарий. — Есть! Сцена в комнате Пети. Он возвращается домой после безуспешного дня поисков, сидит у окна, смотрит на дождь, думает о Кате.
— Но у нас нет декорации комнаты, — заметил Иван Кузьмич.
— А она и не нужна, — Володя улыбнулся. — Нам нужно только окно, стул и немного стены. Можете сделать?
— За полчаса сделаю.
Пока Иван Кузьмич с помощниками строили минималистичную декорацию, Володя объяснял Николаю сцену:
— Петя сидит у окна. За окном дождь. Он устал, измучен, потерял надежду. Кажется, что никогда не найдёт её. Город огромный, а он один. Сцена без слов, только музыка будет. Просто сидите, смотрите в окно, думайте о ней. Понимаете?
— Понимаю. Просто быть, не играть.
— Точно.