Володя пересмотрел сцену, кивнул:
— Правильно. Эмоция считывается за тридцать секунд. Дальше повтор. Режь.
Катя резала плёнку уверенно. Володя наблюдал — она работала с каким-то особым благоговением, словно держала в руках не кусок целлулоида, а что-то священное.
— Катя, а почему ты выбрала монтаж? Могла бы быть оператором, режиссёром.
Она задумалась, откладывая ножницы:
— Я... я люблю, когда всё точно. Когда каждая деталь на месте. Режиссёр работает с людьми, с хаосом. Оператор ловит свет, момент. А монтажёр... монтажёр создаёт порядок из хаоса. Берёт все эти кусочки и складывает в историю. Это как... как пазл. Понимаете?
— Понимаю, — Володя улыбнулся. — Ты перфекционист.
— Наверное, — она засмеялась. — Мать всегда говорила: Катя, у тебя всё по линеечке должно быть. И правда, я не могу иначе. Если знаю, что можно лучше — буду переделывать, пока не будет идеально.
— Это хорошее качество для монтажёра.
Они работали молча какое-то время. За окном шумела студия — где-то грузили декорации, кто-то кричал команды. Но в монтажной было тихо, только шуршание плёнки да негромкое дыхание.
Володя вдруг спросил:
— Катя, а ты понимаешь, что мы делаем нечто особенное?
Она подняла голову:
— В смысле?
— Мы создаём не просто фильм. Мы создаём... свидетельство времени. Историю про людей, которые пережили войну и пытаются жить дальше. Через пятьдесят лет кто-то посмотрит этот фильм и увидит, какой была Москва в сорок пятом, как люди одевались, как говорили, как любили. Понимаешь?
Катя смотрела на него широко открытыми глазами:
— Я... не думала об этом так. Но вы правы. Это же документ эпохи.
— Именно. Поэтому каждый кадр важен. Каждая склейка. Мы не просто развлекаем зрителя. Мы сохраняем память.
Катя кивнула медленно. Володя видел, как в её глазах что-то изменилось — появилась осознанность, понимание важности того, что она делает.
***
Среда. Дошли до сцены с гармонистом. Володя разложил все кадры на световом столе — общие планы, крупные, разные углы.
— Это самая важная сцена, — сказал он. — Эмоциональное ядро фильма. Здесь Петя переживает катарсис. Он отпускает прошлое, открывается будущему. Нужно смонтировать так, чтобы зритель это почувствовал.
Катя подвинулась ближе, всматриваясь в кадры.
— Вот что я предлагаю, — Володя начал раскладывать плёнку в определённом порядке. — Начинаем с общего плана. Скамейка, парк, старик с гармонью, Петя садится. Три секунды. Зритель видит место действия. Потом крупный план гармони — руки старика, клавиши. Две секунды. Зритель слышит (мы наложим звук) и видит, как рождается музыка. Потом крупный план Пети — он слушает, лицо напряжённое. Три секунды. Потом снова общий — оба сидят, музыка связывает их. Четыре секунды. Потом Петя начинает петь — крупный план, лицо, губы шевелятся. Держим долго — секунд десять. Пусть зритель услышит голос, прочувствует слова. Потом крупный план старика — он слушает, кивает. Три секунды. Потом снова Петя — слёзы на лице. Держим долго, секунд семь. Это кульминация. Потом общий план — оба сидят, песня заканчивается. Пять секунд. Тишина. Конец сцены.
Катя записывала в блокнот, рисовала схему.
— Видишь логику? — спросил Володя. — Мы начинаем с широкого, сужаемся до деталей, потом опять расширяемся. Это как дыхание. Вдох-выдох.
— Понимаю. Это же... это музыкальная структура.
— Точно! — Володя обрадовался. — Монтаж — это музыка. У него есть ритм, темп, кульминация. Ты же музыку любишь?
— Очень люблю, — Катя кивнула. — Мать играла на пианино, меня учила. Я не стала музыкантом, но чувство ритма осталось.
— Вот и используй его. Монтируй как музыку. Чувствуй, когда нужен быстрый темп, когда медленный.
Они начали монтировать сцену. Катя резала плёнку точно по кадрам, склеивала. Володя сидел рядом, подсказывал. Через час сцена была готова.