— А что вы снимаете? — спросила Алина. — На студии?
— Комедию. Лёгкую, про любовь. Про демобилизованного солдата и девушку-почтальона.
— Про любовь... — она задумалась. — Это хорошо. Люди устали от драмы.
— Вот и я так думаю.
Алина закрыла альбом, обняла его руками.
— А знаете, что мне нравится в живописи? — сказала она негромко. — Что можно остановить момент. Поймать свет, настроение, чувство. И оно останется навсегда.
— В кино то же самое, — Владимир посмотрел на неё. — Только ещё добавляется движение. Время. Музыка. Это как... живая живопись.
Алина повернулась к нему, глаза блеснули:
— Живая живопись! Красиво сказано.
— Это правда. Я вот сегодня раскадровку рисовал — каждый кадр как картина. Только они идут один за другим, создают ритм, рассказывают историю.
— Можно когда-нибудь посмотреть? — спросила она. — На вашу работу?
— Конечно. Приходите на студию, покажу.
Алина улыбнулась — впервые за разговор по-настоящему, тепло:
— Спасибо. Обязательно приду.
Она встала, собрала мольберт, альбом. Владимир помог — взял мольберт.
— Вам куда? — спросил он.
— На Чистые пруды. А вам?
— Туда же.
Они пошли рядом. Мольберт неловко торчал между ними, Владимир нёс его осторожно. Алина шла, прижимая к груди альбом и коробку с углём.
— Вы знаете, — сказала она, — я думала, режиссёры все такие... важные. Говорят только о кино, о себе.
— Бывают разные.
— А вы не такой. Вы... обычный. В хорошем смысле.
Владимир усмехнулся:
— Я только начинаю. Может, потом важным стану.
— Не становитесь, — Алина посмотрела на него серьёзно. — Важные люди скучные.
Они дошли до трамвайной остановки. Стояли, ждали. Вокруг темнело совсем, фонарь горел тускло. Редкие прохожие спешили домой.
— Вы часто в том сквере рисуете? — спросил Владимир.
— Два-три раза в неделю. Свет там хороший, особенно вечером.
— Тогда, может, ещё встретимся.
Алина улыбнулась:
— Может быть.
Трамвай подошёл — звеня, скрипя. Они зашли, встали у поручня. Мольберт Владимир держал между колен, чтобы не мешал другим пассажирам.
Ехали молча, но комфортно. Алина смотрела в окно, Владимир — на её отражение в стекле. Усталое лицо, пятно угля на носу, растрепавшаяся коса. Обычная девушка. Художница. Живая.
На остановке «Чистые пруды» они вышли вместе.
— Мне направо, — сказала Алина.
— Мне налево.
Владимир вернул ей мольберт. Их пальцы на мгновение соприкоснулись.
— Спасибо, что помогли нести, — сказала она.
— Не за что. И... у вас на носу, — он показал на своё лицо.
— Что? — Алина провела рукой по носу, посмотрела на пальцы — чёрные от угля. — Ой! Весь вечер так ходила?
— Творческий беспорядок, — улыбнулся Владимир.
Она засмеялась — легко, звонко. Вытерла нос платком, но только размазала ещё больше.
— Теперь совсем... — она махнула рукой. — Ладно. Дома отмоюсь.
— До встречи, Алина.
— До встречи, Владимир.
Она пошла направо, он налево. Владимир обернулся раз — она тоже оглянулась. Помахали друг другу.
Потом он пошёл дальше, к дому. На душе было тепло. Хороший день получился. Студия, команда, фильм. И встреча.
Алина. Художница с угольным пятном на носу.
Владимир улыбнулся в темноту и зашагал быстрее.
Мать ждала с ужином.
Когда Владимир поднялся на свой этаж, из коммунальной кухни доносились голоса и запах жареного лука. Он толкнул дверь — на кухне собралось человек пять.
Мать стояла у плиты, помешивала что-то в сковороде. Пётр Иванович читал газету, попыхивая самокруткой. Клавдия чистила картошку. Вася делал уроки прямо на краю стола, время от времени отвлекаясь на разговоры взрослых.