Из открытого окна тянуло свежестью. Май. Солнце. Запах сирени.
И голос из коридора, весёлый, женский:
— Володя! Володенька, ты проснулся? Соседи чаю зовут испыть!
Володя. Владимир Игоревич Леманский.
Альберт — нет, теперь Владимир — закрыл глаза, сделал глубокий вдох.
«Я умер. Меня расстреляли на съёмочной площадке за дурацкий клип. И теперь я... здесь. В 1945-м. В теле фронтовика. Режиссёра.»
Режиссёра.
Не «Альбертика». Не клипмейкера. Режиссёра.
Он открыл глаза и посмотрел на свои новые руки. Молодые. Сильные. Живые.
За окном — весенняя Москва, только что пережившая Победу. Люди, которые хотят радоваться жизни. Кино, которое ещё не снято. Шанс, которого у него никогда не было.
Владимир медленно встал. Подошёл к окну. Внизу, во дворе, дети играли в войнушку, размахивая палками-автоматами. Девушка в светлом платье шла с авоськой, напевая что-то. Старик на лавочке читал газету.
Жизнь. Простая, тёплая, настоящая.
Владимир усмехнулся. Где-то в другой жизни, в другом времени, на холодной съёмочной площадке лежало тело Альберта Вяземского, убитого за никчёмный клип.
А здесь... здесь был товарищ Леманский. Режиссёр.
И впереди было всё.
— Володя! — снова позвал голос из коридора.
— Иду! — отозвался он и удивился твёрдости в собственном голосе.
Владимир Игоревич Леманский взял со стола военный билет, сунул в карман и вышел из комнаты.
28 мая 1945 года.
Первый день новой жизни.
Владимир вышел в длинный коридор коммунальной квартиры. Деревянный пол скрипел под ногами. Пахло щами, табаком и чем-то ещё — домашним, уютным. Вдоль стен — двери с табличками: «Семья Петровых», «Гражданка Соколова», «Леманские».
Леманские. Во множественном числе.
Сердце ёкнуло.
— Володенька! — Из двери в конце коридора выглянула женщина лет пятидесяти с небольшим. Седеющие волосы убраны под платок, фартук поверх простого платья, добрые усталые глаза. — Ну наконец-то! Я уж думала, проспишь до обеда. Как себя чувствуешь, сынок?
Владимир застыл.
Сынок.
Женщина подошла ближе, и он автоматически отступил на шаг. Она не заметила, взяла его за локоть, заглянула в глаза:
— Володя? Ты бледный какой... Опять раны ноют? Я говорила, к доктору надо сходить, а ты...
— Я... — Голос сел. Владимир сглотнул. — Я в порядке.
— Ну-ну, — она недоверчиво покачала головой, но улыбнулась. — Идём, чай стынет. Соседи ждут, хотят с фронтовиком познакомиться поближе. Ты же почти сразу спать завалился, как приехал.
Она повела его на кухню, не отпуская локтя. Владимир шёл как во сне.
У него никогда не было матери.
Детдом в Подмосковье. Потом общежитие в институте. Потом съёмные углы. Никто никогда не называл его «сынок». Никто не смотрел с такой... заботой. Как будто он что-то значит. Как будто его ждали.
На кухне — длинный стол, за которым сидели человек пять. Мужчина лет шестидесяти с газетой, две женщины средних лет, молодая девушка с младенцем на руках, подросток лет четырнадцати. Все обернулись.
— А вот и наш герой! — Старик отложил газету, встал, протянул руку. — Пётр Иванович, сосед. Рад, что живым вернулся, товарищ Леманский!
Владимир машинально пожал руку. Крепкая, рабочая.
— Володя, садись, садись, — мать усадила его на лавку, поставила перед ним стакан с чаем в подстаканнике, тарелку с чёрным хлебом и кусочком масла. — Ешь, ты ж небось ещё ничего не ел с утра.
Она села рядом, и Владимир почувствовал, как она украдкой смотрит на него. Оценивающе. С тревогой. Словно проверяла — цел ли, здоров ли, не ранен ли где ещё.
— Анна Фёдоровна, — одна из женщин, полная тётка с добрым лицом, наклонилась через стол, — ваш Володенька совсем не изменился! Такой же статный!