И звёзды.
Владимир остановился, запрокинул голову. Небо было усыпано звёздами — так густо, как он не видел никогда. В его прошлой жизни, в Москве XXI века, звёзд почти не было — световое загрязнение, смог, яркость города. Здесь же, в 1945-м, небо было чистым.
Млечный путь тянулся серебристой рекой через всё небо. Созвездия — чёткие, яркие. Каждая звезда отдельно, как драгоценность.
— Красиво, правда?
Владимир обернулся. На той же скамейке, где вчера рисовала, сидела Алина. Без мольберта, без альбома. Просто сидела, смотрела на небо.
— Алина?
Она улыбнулась:
— Здравствуй, Владимир.
Он подошёл, сел рядом. Между ними — расстояние, но не отчуждённость. Просто пространство.
— Ты... ждала меня? — спросил он осторожно.
— Не знаю, — Алина пожала плечами. — Просто подумала, что ты вчера здесь проходил. И сегодня, может быть, тоже пройдёшь.
— Прошёл.
— Вот и хорошо.
Они помолчали, глядя на небо. Тишина была комфортная. Не нужно было заполнять её словами.
— Я никогда таких звёзд не видел, — сказал Владимир тихо.
— Правда? — Алина удивлённо посмотрела на него. — А ты вроде всю войну прошёл. Там небо должно быть чистое.
— На войне было не до звёзд.
— Понимаю. — Она снова подняла взгляд. — А я люблю смотреть. Особенно когда рисовать устану. Смотрю и думаю — вот они, звёзды. Горели миллионы лет назад. А свет только сейчас до нас дошёл. Мы смотрим в прошлое.
— Или в будущее, — тихо добавил Владимир.
Алина повернулась к нему, заинтересованно:
— Как это?
— Ну... — Он замялся, потом улыбнулся. — Может, где-то там, — он кивнул на звёзды, — кто-то смотрит на нашу Землю. И видит её такой, какой она была миллион лет назад. А мы для них — будущее.
Алина задумалась, потом рассмеялась — легко, звонко:
— Философ ты, оказывается!
— Не философ. Просто... думаю иногда.
Она откинулась на спинку скамейки, вздохнула:
— Мне нравится, как ты думаешь. Необычно.
Владимир посмотрел на звёзды. Что-то шевельнулось в памяти — не его, Вяземского, а Леманского. Обрывки слов, ритм, рифмы.
Стихи.
Он вспомнил — смутно, но отчётливо. Молодой Леманский, студент режиссёрского отделения, конец тридцатых. Писал стихи — плохие, наивные, но искренние. Для девушки, которая так и не ответила взаимностью. Потом была война, и стихи забылись.
Но сейчас они вернулись. Неожиданно. Будто сами всплыли из глубины памяти.
Владимир открыл рот — и слова пошли сами:
*Я звёзды считал в тишине ночной,*
*Когда засыпал усталый мир.*
*И думал о том, что где-то одной*
*Я нужен, как воздух и как эфир.*
Он замолчал, удивлённый собственным голосом. Алина повернулась к нему, глаза широко открыты:
— Это... это ты сейчас?
— Нет, — Владимир покачал головой. — Старое. Ещё до войны писал, когда на режиссёра учился.
— Продолжай, — попросила она тихо.
Владимир закрыл глаза. Слова шли сами, из памяти Леманского:
*И каждая звёздочка в небе ночном*
*Мне шепчет: "Не бойся, иди вперёд".*
*И пусть этот путь мне пока не знаком,*
*Но кто-то меня на нём точно найдёт.*
Тишина. Только ветер шелестел листвой.
*Я верю в простое: в рассвет, в тишину,*
*В улыбку случайную средь бела дня.*
*Я больше не жду чудес наяву —*
*Мне хватит того, что ты рядом.*
Он открыл глаза. Алина смотрела на него — не отрываясь, серьёзно.
— Это... красиво, — сказала она тихо. — Очень.
Владимир смутился:
— Наивно. Студенческая романтика.
— Но искренне. — Алина улыбнулась. — Знаешь, я много читала стихов. Разных. Маяковского, Есенина, Блока. Но твои... они простые. Как будто не для всех, а для одного человека.