— Похудел, — вздохнула мать. — На фронте-то не кормили, как дома. Ничего, откормим.
— Мам... — Владимир осёкся.
Мам.
Он впервые в жизни произнёс это слово. Не в кино, не репетируя с актёрами, не в шутку. По-настоящему.
Анна Фёдоровна — его мать — посмотрела на него с удивлением:
— Что, сынок?
— Ничего, — он отвёл взгляд, уткнулся в стакан с чаем. — Просто... спасибо.
— За что спасибо? — Она улыбнулась, потрепала его по плечу. — Ешь давай, остынет.
Владимир взял кусок хлеба. Руки слегка дрожали. Нелепо. Ему сорок лет — нет, теперь тридцать. Он взрослый человек. Режиссёр. Прошёл огонь и воду. А тут... кусок хлеба с маслом и слово «мам» выбивают из колеи.
— Володь, а правда, что ты на студию устроился? — Подросток, сидевший в конце стола, подался вперёд. — На Мосфильм?
— Вась, не приставай, — одёрнула его мать. — Володя устал, ему отдыхать надо.
— Да ничего, — Владимир откашлялся, собираясь с мыслями. — Да, на Мосфильм. Режиссёром-стажёром.
— Ух ты! — Мальчишка аж подпрыгнул. — А ты кино настоящее будешь снимать? Как «Чапаев»?
— Вася! — строго сказала Анна Фёдоровна, но в глазах плясали огоньки гордости.
— Буду, — Владимир неожиданно для себя улыбнулся. — Только не про войну. Про... другое.
— Правильно, — кивнул Пётр Иванович. — Войны хватит. Пора о мирном думать.
Разговор потёк дальше — о продуктовых карточках, о концерте в парке, о том, что Зинаида с третьего этажа наконец получила похоронку на мужа. Владимир слушал вполуха, пил чай, чувствуя, как мать время от времени бросает на него взгляд.
Заботливый. Тревожный. Материнский.
***
Когда соседи разошлись, Анна Фёдоровна принялась мыть посуду. Владимир автоматически встал помочь — в детдоме все мыли за собой сами.
— Сиди, сиди, — она махнула рукой. — Ты ж только вернулся.
— Я помогу.
Она удивлённо посмотрела на него, потом улыбнулась:
— Ну, помогай, раз хочешь.
Они стояли рядом у раковины — она мыла, он вытирал. Молчали. За окном играли дети, где-то пел патефон.
— Володь, — тихо сказала мать, не поднимая глаз от тарелки, — ты... ты же знаешь, что я рада, что ты вернулся?
— Знаю.
— Я каждый день молилась. Каждую ночь. Чтоб Господь уберёг. — Она вытерла руки о фартук, повернулась к нему. Глаза блестели. — Когда получила первое письмо после Сталинграда... я три дня не могла поверить, что ты жив.
Владимир стоял, сжимая в руках полотенце, и не знал, что сказать. В прошлой жизни никто не ждал его с войны. Никто не молился. Никто не плакал от счастья, когда он возвращался домой. Потому что дома не было.
А здесь...
— Мам, — сказал он хрипло, — я... я тоже рад.
Она шмыгнула носом, отвернулась:
— Ох, что это я разнылась. Ты же живой, здоровый, дома. Ещё и режиссёром будешь! Я всегда знала, что ты талантливый. Ещё мальчишкой всё театр любил, помнишь?
Владимир не помнил. Это была чужая память, чужая жизнь. Но он кивнул:
— Помню.
— Вот и славно. — Анна Фёдоровна вытерла руки, поправила платок. — Иди, отдыхай. А вечером борща сварю — настоящего, на косточке. Соседка Клавдия мясо достала, поделилась.
— Спасибо, — Владимир помолчал, потом добавил тише: — За всё.
Она посмотрела на него странно — удивлённо и немного озадаченно:
— Володь, ты какой-то... другой. Война изменила?
— Наверное.
Она вздохнула, подошла, обняла — коротко, крепко, по-матерински:
— Ничего. Главное, что живой.
Владимир стоял, не зная, куда деть руки, потом неловко обнял её в ответ. Она пахла хлебом и мылом. Тёплая. Настоящая.
Мать.
Когда она отпустила его и ушла в свою комнату, Владимир остался стоять на кухне, глядя в окно. Внизу мальчишки гоняли мяч. Девчонка прыгала через скакалку. Обычная жизнь. Мирная.