— Так и было. Для одной девушки писал.
— И что, она?..
— Не оценила, — Владимир усмехнулся. — Вышла за военного.
— Дура, — просто сказала Алина.
Они посмотрели друг на друга — и одновременно рассмеялись.
Алина встала, отряхнула платье:
— Мне домой пора. Поздно уже.
— Мне тоже.
Они вышли из сквера вместе. Шли по пустынной вечерней улице — рядом, молча. Небо над ними сияло звёздами. Владимир смотрел вверх, время от времени спотыкаясь.
— Смотри под ноги, а не в небо, — засмеялась Алина. — Упадёшь ещё.
— Не могу. Слишком красиво.
— Тогда держись. — Она взяла его под руку — просто, естественно, будто так и должно быть.
Владимир почувствовал тепло её руки через рукав пиджака. Не сказал ничего. Просто шёл дальше.
Они миновали площадь, свернули на улицу. Фонари горели редко. Тишина — только их шаги по брусчатке да далёкий лай собаки.
— Ты завтра на студию? — спросила Алина.
— Да.
— А вечером свободен?
Владимир посмотрел на неё:
— Почему спрашиваешь?
— Хочу показать тебе одно место. Красивое. Думаю, тебе, как режиссёру, понравится.
— Покажешь.
— Тогда встретимся здесь же? В семь вечера?
— Хорошо.
Они дошли до перекрёстка. Алина остановилась:
— Мне направо. А тебе?
— Налево.
Она отпустила его руку, но не сразу — задержалась на секунду.
— Спасибо за стихи, Владимир.
— Спасибо, что слушала.
Алина улыбнулась — тепло, по-доброму:
— До завтра.
— До завтра.
Она пошла направо, он — налево. Владимир обернулся раз — она тоже оглянулась. Помахали друг другу.
Потом он пошёл дальше, один. Но не одиноко. На душе было тепло.
Небо над головой сияло звёздами. Стихи, которые он прочёл — стихи Леманского, молодого, наивного, влюблённого, — ещё звучали в голове.
*Мне хватит того, что ты рядом.*
Владимир улыбнулся в темноту. Леманский писал для одной девушки, которая не оценила.
Но Алина оценила.
Может, так и должно было быть.
Владимир зашагал быстрее. Дома ждала мать с ужином. А завтра — работа, студия, фильм.
И вечером — встреча с Алиной.
Жизнь была хорошей.
Очень хорошей. Если подумать...
Владимир открыл глаза в полной темноте. Тишина. За окном ещё ночь, только на востоке едва намечалась серая полоска рассвета.
Повернул голову к будильнику — без десяти шесть. Будильник заведён на семь.
Он лежал несколько секунд, слушая тишину. За стеной кто-то похрапывал. В коридоре скрипнула половица — кто-то вышел в уборную. Обычные звуки коммунальной квартиры.
Владимир сел на кровати, потянулся. Тело просило движения. На фронте привык к физическим нагрузкам — марш-броски, окопы, таскание техники. Здесь, в мирной жизни, этого не хватало.
Встал тихо, чтобы не скрипнуть кроватью. Подошёл к рукомойнику, плеснул в лицо холодной водой из кувшина. Резко, бодряще. Сонливость слетела моментально.
Открыл шкаф, порылся на нижней полке. Там лежали старые вещи Леманского — довоенные. Нашёл потёртые тренировочные брюки, простую майку, стоптанные кеды. Переоделся быстро, по-армейски.
Вышел в коридор — пусто, все спят. На кухне тихо, керосинка не горит. Владимир прошёл на цыпочках, взял со своей полки кружку, зачерпнул воды из ведра, выпил залпом. Холодная, с привкусом металла.
Спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу.
Утро встретило прохладой и тишиной. Небо посветлело — бледно-серое, предрассветное. Звёзды ещё горели, но уже слабо. Воздух свежий, чистый, пахло росой и сиренью.