Борис Петрович оживился:
— Вот! Именно! Молоток — это материя. Но что ты им делаешь — строишь храм или ломаешь — это уже дух. Выбор. Смысл.
— Камера то же самое. Можно снять пропаганду. А можно — правду. Инструмент один, а результат разный.
— Точно. — Директор налил ещё чаю. — Знаете, меня всегда смущала эта наша официальная линия — материализм, наука, никакой мистики. Правильно, конечно. Но...
Он помолчал, подбирая слова.
— Я на фронте был. В девятнадцатом году, гражданская. Видел, как люди умирают. И вот что странно — одни умирали спокойно, будто уходили куда-то. Другие — в страхе, цеплялись за жизнь. Химия в обоих случаях одинаковая — кровь, раны, смерть. А что-то было разное. Что-то... неизмеримое.
Владимир слушал молча. Вспомнил свою смерть — Альберта Вяземского на съёмочной площадке. Пули, холод, темнота. А потом — пробуждение здесь. Материализм это не объяснит.
— Может, есть вещи, которые наука пока не измерила, — сказал он осторожно. — Не значит, что их нет. Просто инструменты не подходят.
— Разумно. — Борис Петрович кивнул. — Я так и думаю. Мы строим коммунизм, создаём материальную базу, это правильно. Людям нужен хлеб, крыша, работа. Но им нужно и другое — смысл, красота, надежда. Это не купишь, не построишь.
— Это можно дать только через искусство.
— Через искусство, через веру, через любовь. — Директор отпил чаю. — Вот вы снимаете комедию про любовь. Казалось бы — развлечение, материализм, отвлечение масс. Но если честно сделаете — дадите людям надежду. А надежда — это уже духовное.
Владимир посмотрел в окно. Внизу студия жила — люди строили, снимали, творили.
— Вы знаете, товарищ директор, я думаю, противоречия нет. Материя и дух — две стороны одного. Нельзя снять хорошее кино без техники. Но и техника без души — мёртвая.
— Золотые слова. — Борис Петрович поднял стакан. — За баланс. За то, чтобы наше кино было и технически грамотным, и душевно честным.
Они чокнулись стаканами — негромко, по-домашнему.
Помолчали. За окном пролетел голубь, сел на карниз.
— А как вы к вере относитесь? — неожиданно спросил Борис Петрович. — Лично. Не официально.
Владимир осторожно ответил:
— Не знаю. Не думал особо. На фронте — некогда было. Сейчас... сейчас больше верю в людей. В то, что человек может создавать хорошее.
— Это тоже вера. — Директор усмехнулся. — Вера в человека — может, самая важная. Бог там или нет — не знаю. Но что человек способен на великое — это точно. Видел сам.
— На войне?
— На войне. И после. Люди из руин поднимаются, строят, любят, рожают детей. Казалось бы — зачем? Материалистически бессмысленно. Но делают. Потому что в них что-то есть. Стержень. Дух, если хотите.
Владимир кивнул. Вспомнил мать, которая четыре года ждала. Зину, которая мечтает сниматься. Катю, Лёху, всю команду — они работают не ради денег. Ради чего-то большего.
— Может, смысл жизни — в создании, — сказал он задумчиво. — Не в потреблении, не в накоплении. А в том, чтобы оставить после себя что-то хорошее.
— Вот это уже философия. — Борис Петрович улыбнулся. — Но правильная. Я всю жизнь в кино. Денег особо не нажил. Квартира, семья, работа. Но фильмов снял штук двадцать. И знаете что? Когда умру, деньги в могилу не возьму. А фильмы останутся. Люди будут смотреть, может, плакать. Значит, я жил не зря.
— Значит, душа ваша в этих фильмах.
— Вот именно. — Директор допил чай, поставил стакан. — Поэтому я и говорю — кино это не просто материя. Это материализация духа. Мы берём свои мысли, чувства, вкладываем в плёнку, показываем людям. Они смотрят и что-то в них меняется. Магия, если хотите.
— Технологическая магия.
— Можно и так сказать. — Борис Петрович встал, подошёл к окну. — Вы молодой, товарищ Леманский. У вас вся жизнь впереди. Снимете много фильмов, надеюсь. Один совет дам, стариковский.
— Слушаю.