— Увидишь. Недалеко. Минут двадцать ходьбы.
— Интрига?
— Сюрприз.
Они вышли из сквера, свернули на узкую улочку. Старые дома с деревянными воротами, палисадники с сиренью, тишина.
— Как день прошёл? — спросила Алина.
— Хорошо. Актёров выбрал на кастинге. Сценарий получил — отличный, живой. С директором чай пил, про материализм и дух беседовали.
Алина удивлённо посмотрела на него:
— Про материализм? С директором?
— Ага. Он философ оказался. Говорит, кино — это материализация духа.
— Красиво сказано. — Алина задумалась. — А по-моему, живопись тоже. Берёшь краски — материю. А создаёшь что-то... неосязаемое. Настроение, чувство.
— Получается, мы с тобой одним занимаемся. Только ты кистью, а я камерой.
— Наверное, да.
Они шли дальше. Миновали булочную, где гасили свет. Прошли мимо небольшой церкви — заколоченной, с облупившимися куполами.
— Жаль, что закрыта, — тихо сказала Алина.
— Веришь?
— Не знаю. — Она пожала плечами. — Бабушка верила. Меня в детстве крестила тайком. Но я об этом почти не помню.
— Я тоже крещён, наверное. — Владимир вспоминал память Леманского. — Мать говорила что-то такое.
— Сейчас это не принято. Но многие втайне верят. Просто молчат.
Они помолчали. Тема скользкая. Лучше не углубляться.
— А у тебя как день прошёл? — спросил Владимир.
— Обычно. Рисовала в мастерской. Натюрморт с грушами и кувшином. Скучный, но нужен для зачёта.
— Груши хотя бы съесть можно после?
Алина рассмеялась:
— Можно. Но они уже три дня лежат, подвяли. Не очень аппетитные.
— Печально. Страдать ради искусства и даже грушу нормальную не получить.
— Такова жизнь художника.
Они свернули ещё раз, вышли к небольшому мосту над рекой. Москва-река текла внизу — неширокая, спокойная. Солнце садилось прямо над водой, окрашивая её в золото.
— Вот, — сказала Алина тихо. — Я сюда часто прихожу. Красиво же?
Владимир остановился, посмотрел. Река, мост, старые ивы по берегам. Закатный свет превращал всё в живопись.
— Красиво, — согласился он.
Они прошли на середину моста, прислонились к перилам. Внизу вода отражала небо — розовое, золотое, с облаками.
— Я здесь рисую иногда, — сказала Алина. — Пытаюсь поймать этот свет. Но никогда не получается так, как вижу.
— Почему?
— Не знаю. Может, потому что свет живой. Меняется каждую секунду. А краски статичные.
Владимир кивнул. Та же проблема в кино — свет на плёнке не передаёт того, что видишь глазами.
— А ты можешь поймать? — спросила Алина. — Камерой?
— Попробую. Хочу финальную сцену снимать на закате. В парке. Чтобы свет был такой же — тёплый, золотой.
— Это будет красиво.
Они помолчали. Вода журчала внизу. Где-то каркнула ворона, перелетела с дерева на дерево.
— А знаешь, что мне нравится в закатах? — сказала Алина. — Что они всегда разные. Ни один не повторяется.
— Как люди.
— Как люди, — согласилась она. — Вот вчера закат был красный, почти багровый. А сегодня — персиковый. Завтра будет какой-то третий.
— И ты каждый рисуешь?
— Не каждый. Но стараюсь запомнить.
Владимир посмотрел на неё. Профиль на фоне заката — нос с маленькой горбинкой, губы сжаты в задумчивой улыбке, волосы развеваются на ветру.
— Ты бы хорошо в кадре смотрелась, — сказал он.
Алина обернулась, удивлённо:
— Я? Почему?
— Лицо интересное. Живое. Не красавица, но...
— Спасибо, конечно, — она засмеялась. — «Не красавица» — это комплимент такой?
— Ну... — Владимир смутился. — Я не то хотел сказать. Просто красивые лица бывают скучные. А интересные — они запоминаются.