Восемьдесят лет до съёмочной площадки, где его убили.
«Там» больше не существует. Того мира нет. Альберта Вяземского — нет.
Есть только это. Май сорок пятого. Москва после войны. Люди, которые хотят жить. Строить. Верить.
Владимир откинулся на спинку лавки, закрыл глаза, подставил лицо солнцу.
Тепло. Запах сирени. Смех детей. Стук колёс трамвая. Голуби воркуют. Где-то играет гармошка.
Никакой спешки. Никаких дедлайнов. Никаких заказчиков с пистолетами. Никакого «Альбертик, давай быстрее».
Здесь его зовут Владимир Игоревич. Здесь у него есть мать. Дом. И завтра — студия. Мосфильм. Его первый фильм.
Владимир открыл глаза, посмотрел на небо — синее, чистое, без самолётных следов. Где-то высоко кружил ястреб.
— Хорошая погода, правда? — обратился к нему сосед по лавке, мужчина с газетой.
— Хорошая, — Владимир улыбнулся. — Очень хорошая.
— После зимы особенно ценится. А после войны — тем более.
— Да. Тем более.
Мужчина кивнул, вернулся к газете. Его жена тихонько напевала колыбельную. Дети смеялись у фонтана. Старики ругались из-за домино.
Жизнь. Простая. Тёплая. Настоящая.
Владимир встал, свернул газету, засунул в карман гимнастёрки. Походил ещё немного по скверу, посмотрел на клумбы, на голубей, на людей. Потом медленно пошёл обратно — домой. К матери, которая обещала борщ.
По дороге миновал афишную тумбу — на ней объявление о концерте в парке культуры, киносеанс «Иван Грозный» Эйзенштейна, набор в драмкружок.
Владимир остановился, прочитал. Эйзенштейн. Великий режиссёр. Сейчас, в сорок пятом, ещё жив. Работает. Можно встретить. Поговорить.
Сердце ёкнуло от внезапного осознания: он живёт в одно время с Эйзенштейном. С Довженко. С Пудовкиным. С теми, о ком в его прошлой жизни читали в учебниках.
И он — режиссёр. Молодой. У него впереди вся жизнь.
Владимир улыбнулся, качнул головой и пошёл дальше.
Вечерело. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая крыши домов в золотистый. Женщины звали детей домой. Где-то зазвучал радиорепродуктор — вальс, лёгкий, летящий.
Владимир поднялся на крыльцо, толкнул дверь. В коридоре пахло борщом. Мать выглянула из кухни:
— А вот и ты! Как погулял?
— Хорошо, — сказал он и понял, что говорит правду. — Очень хорошо.
— Ну и славно. Иди, руки мой, ужинать будем.
Он прошёл в свою комнату, остановился у окна. Внизу во дворе мальчишки ещё гоняли мяч. Сосед выносил табурет, садился курить махорку. Сумерки сгущались медленно, по-летнему.
Владимир прислонился лбом к прохладному стеклу.
Это теперь его мир. Его время. Его жизнь.
И ему здесь жить.
Глава 2
За общим столом на кухне собралось человек семь. Анна Фёдоровна разливала борщ из большой кастрюли — густой, красный, с кусочками мяса и картошкой. Пар поднимался к закопчённому потолку.
Владимир сел на своё место — краешек лавки у окна. Мать поставила перед ним миску, положила деревянную ложку.
— Ешь, пока горячий, — она присела рядом, придвинула хлеб. — Клавдия косточку настоящую достала, не требуху какую-нибудь.
— Спасибо, Анна Фёдоровна, — откликнулась полная женщина с другого конца стола. — Сами небось с голодухи...
— Да ладно, — мать махнула рукой. — У меня сын с фронта вернулся, надо кормить.
Владимир взял ложку — тяжёлую, алюминиевую, потёртую. Зачерпнул борщ, попробовал. Горячий, наваристый, с привкусом укропа и сметаны. Простой. Настоящий.
В прошлой жизни он ел в кафе, заказывал доставку, разогревал полуфабрикаты. А тут — борщ, который мать варила три часа. Для него.
— Ну что, вкусно? — Анна Фёдоровна смотрела выжидательно.
— Очень, — Владимир кивнул, и она облегчённо выдохнула.
— Вот и славно. Ешь, ешь, не стесняйся.
Пётр Иванович, сосед, нарезал хлеб большим ножом, раздавал ломти по столу.