Владимир рисовал, улыбаясь. Глупо, по-детски. Но не мог остановиться.
Вспоминал каждую деталь вечера. Как она удивилась цветам. Как откусила шоколад и зажмурилась от удовольствия. Как положила голову на плечо. Как поцеловала — быстро, смущённо, но решительно.
Он добавил на рисунок ещё деталей. Цветы в её руках — схематично, но узнаваемо. Ромашки.
Потом написал внизу листа мелко, почти незаметно: *«Май 1945. Алина и звёзды»*.
Отложил карандаш, посмотрел на рисунок. Неумело. Угловато. Но...
Он улыбнулся ещё шире.
Встал, прошёлся по комнате. Вернулся к окну, посмотрел на звёзды.
Влюбился.
По-настоящему влюбился.
Не как Альберт Вяземский в прошлой жизни — там любви не было, только одиночество. А здесь... здесь была Алина. Живая, настоящая. С угольными пятнами на носу, с улыбкой, с осторожностью, с желанием поверить.
Владимир вернулся к столу, посмотрел на стихи и рисунок.
Раньше он бы посмеялся над собой. Сорокалетний мужик, пишет стихи как подросток, рисует звёзды, улыбается в темноту.
Но сейчас это было не смешно. Это было правильно.
Он влюбился — и это было прекрасно.
Владимир сложил лист пополне, убрал в ящик стола. Может, когда-нибудь покажет Алине. Или нет. Пусть останется его секретом.
Лёг обратно в кровать. Закрыл глаза.
Теперь сон шёл легко. Мысли успокоились. На душе было тепло, светло.
За окном звёзды продолжали гореть. Где-то там, в другом конце города, Алина тоже, наверное, не спала. Может, тоже думала о нём. Может, тоже улыбалась.
Владимир повернулся на бок, обнял подушку.
Завтра читка сценария. Работа. Фильм о любви.
И теперь он точно знал, как снимать про любовь. Потому что сам влюбился.
По-настоящему.
Глубоко.
Навсегда.
Владимир улыбнулся последний раз и заснул.
А на столе, при свете догорающей свечи, лежал сложенный лист. Со стихами с одной стороны и рисунком с другой.
Звёзды, мост, две фигуры рядом.
И слова:
*«Я боялся слов таких простых,*
*Но сказать их — значит, не был слепым».*
Свеча догорела.
Комната погрузилась в темноту.
Но в душе Владимира горел свет.
Свет любви.
Глава 10
Владимир пришёл на студию к девяти утра. Павильон три уже был подготовлен — Коля расставил стулья полукругом, в центре поставил стол для режиссёра. На стульях лежали экземпляры сценария — свежеотпечатанные, пахнущие типографской краской.
Катя раскладывала карандаши, блокноты. Лёха проверял микрофон — на всякий случай, вдруг понадобится записать.
— Доброе утро! — Владимир вошёл, снял пиджак, повесил на спинку стула.
— Доброе, Володя! — Катя улыбнулась. — Готов к первой читке?
— Готов. Актёры?
— Уже в коридоре ждут. Волнуются.
— Пусть заходят.
Катя вышла, через минуту в павильон вошли актёры. Громов Николай — в чистой рубашке, кепка в руках. Зина — в скромном платье, взволнованная. Старик-гармонист, женщина-кондукторша, подружка Зины. Человек десять.
Все здоровались тихо, рассаживались по местам. Брали сценарии, перелистывали, переглядывались.
Последним вошёл Громов-сценарист — взъерошенный, с портфелем. Сел в сторонке, молча закурил.
— Товарищи, доброе утро! — Владимир встал перед полукругом. — Спасибо, что пришли. Сегодня первая читка сценария «Майский вальс». Цель простая — услышать текст вслух, понять, как звучит, где что подправить. Не волнуйтесь, это не экзамен. Просто читайте своих персонажей. Естественно, как говорите в жизни.
Актёры кивали. Громов Николай поднял руку:
— А... можно своими словами, если где-то не звучит?