— Володь, а на студию завтра идёшь? — спросил он, намазывая хлеб крупинками соли.
— Да, к десяти.
— На Мосфильм, значит? — Старик одобрительно кивнул. — Дело хорошее. Кино народу нужно. Мы вот в прошлом месяце «Радугу» смотрели — вся очередь плакала.
— Про войну? — уточнил Владимир.
— Угу. Тяжёлая картина. Но правильная. — Пётр Иванович помолчал, потом добавил тише: — Хотя, может, хватит уже про войну. Пора бы и о весёлом.
— Вот и я так думаю, — Владимир отломил кусок хлеба. — Хочу снять что-то лёгкое. Комедию.
— Комедию! — Клавдия всплеснула руками. — Вот это правильно! А то всё слёзы да слёзы. Хочется посмеяться.
— Володенька всегда весёлый был, — вставила мать, накладывая себе борщ. — В школе в театральном кружке играл, помните, Пётр Иваныч? Вы же приходили смотреть.
— Ещё как помню! — Старик засмеялся. — Ты царевича играл, корону из картона смастерил. Всем двором хохотали.
Владимир слушал, молчал. Это были чужие воспоминания — Леманского, настоящего, который ушёл на фронт и, видимо, не вернулся. Вернулся он, Альберт Вяземский в чужом теле. Но эти люди этого не знали. Для них он — Володя, сын, сосед, фронтовик.
— А актёров уже нашёл? — спросила молодая женщина с младенцем. — Для картины-то?
— Ещё нет, только начинаю.
— А можно я попробую? — она смущённо улыбнулась. — Я в школе в драмкружке была...
— Зин, ты чё, — фыркнул её муж, худой мужчина в телогрейке. — Какая из тебя актриса, с ребёнком на руках.
— А что? — Зина надулась. — Мечтать не вредно.
— Приходите на пробы, — неожиданно для себя сказал Владимир. — Вдруг подойдёте.
Зина так и застыла с ложкой на полпути ко рту:
— Серьёзно?
— Серьёзно. Мне нужны живые люди, не заезженные лица.
— Ой, Володь! — она просияла. — Спасибо! Я... я постараюсь!
Муж покачал головой, но улыбнулся:
— Ну, актриса, блин.
Мать гордо посмотрела на Владимира, похлопала по руке:
— Вот это правильно, сынок. Помогай людям.
Ужин продолжался неспешно. Говорили обо всём понемногу — о продуктовых карточках, о соседке с четвёртого этажа, что получила похоронку на мужа и теперь одна с тремя детьми, о концерте в парке в воскресенье.
Владимир слушал, ел, иногда кивал. Привыкал.
К тому, что вокруг люди. Что они говорят с ним, спрашивают, смеются. Что за столом не он один с телефоном, а семь человек, которые ужинают вместе, делятся новостями, живут общей жизнью.
В детдоме тоже ели вместе, но там была казарма — шумная, холодная, чужая. А здесь... тепло. Не только от борща, от керосинки в углу. От людей.
— Володь, ты чего молчишь? — Мать заглянула ему в лицо. — Не нравится что-то?
— Нет, всё нравится, — он встрепенулся. — Просто... устал немного.
— Ещё бы не устать, — вздохнула Анна Фёдоровна. — Четыре года войны. Отдыхай, сынок, привыкай к мирной жизни.
— Привыкаю.
Вася, подросток, который сидел напротив, не выдержал:
— Володь, а ты на фронте много фашистов убил?
— Вась! — цыкнула на него Клавдия. — Что за вопросы!
— Да ладно, — Владимир покачал головой. — Я оператором был, не стрелял особо. Снимал.
— Оператором? — Вася разочарованно протянул. — А я думал, ты героем был...
— Вася, операторы тоже герои, — строго сказал Пётр Иванович. — Они под пулями снимали, чтоб мы потом в кино правду увидели.
— Ну да, — мальчишка кивнул, но было видно, что хотел услышать про подвиги.
Владимир улыбнулся. В памяти Леманского были обрывки — окопы, камера в руках, взрывы где-то рядом, крики «Ура!», кровь на снегу. Но это было не его, это было чужое. Он только смотрел на эти воспоминания со стороны, как на плохо смонтированный фильм.
— А про что кино снимать будешь? — не унимался Вася.