И здесь что-то произошло.
Николай смотрел на неё с искренним сочувствием и лёгкой виноватой улыбкой — мол, извини, не предупредил. И Зина, встретившись с ним взглядом, вдруг забыла про злость. На её лице отразилось удивление, лёгкая растерянность. Она моргнула, отвела глаза, потом снова посмотрела на Николая.
— Стоп, — тихо сказал Володя. — Стойте, не двигайтесь.
Он подошёл ближе. Николай и Зина стояли напротив друг друга, между ними было шага два расстояния, но казалось, что воздух вокруг них стал плотнее, наполнился чем-то невысказанным.
— Вот это, — Володя говорил почти шёпотом, чтобы не разрушить момент, — вот это и есть то, что я искал. Эта секунда. Когда два человека впервые видят друг друга. По-настоящему видят. И что-то внутри щёлкает. Вы это почувствовали?
Зина кивнула, не отводя глаз от Николая. Николай тоже кивнул.
— Это химия, — сказал Володя. — Это то, что нельзя сыграть. Это либо есть, либо нет. А у вас есть.
Он отступил назад:
— Продолжайте. Зина, ты роняешь письма. Николай Фёдорович, ты помогаешь их собрать.
Зина присела на корточки, начиная собирать воображаемые письма. Николай тут же опустился рядом, протягивая руку. Их пальцы коснулись, когда оба потянулись к одному и тому же месту. Зина вздрогнула, отдёрнула руку, но потом всё-таки взяла письмо. Николай улыбнулся.
— Простите, — сказал он негромко, точно по тексту, но голос звучал так искренне, что Володя понял: это уже не актёр говорит — это Петя извиняется перед Катей.
— Ничего, — Зина тоже говорила тихо, смущённо. — Сама виновата. Надо было смотреть.
Они доиграли сцену до конца — Катя торопливо собрала письма, сказала «спасибо» и убежала, оглянувшись на ходу. Петя остался стоять, глядя ей вслед, с улыбкой на лице.
— Стоп, — сказал Володя и захлопал в ладоши. — Отлично! Просто отлично!
Зина и Николай перевели дух, переглянулись и рассмеялись — от облегчения, от радости, от того, что получилось.
— Вот так и будем снимать, — Володя подошёл к ним. — Вы понимаете, что вы сейчас сделали? Вы прожили эту сцену. Не сыграли — прожили. И это видно.
— Владимир Игоревич, — Зина вытирала вспотевший лоб, — а знаете, мне было легко. Я как будто и правда стала Катей. Забыла, что я Зина, что это репетиция.
— Вот именно, — кивнул Володя. — Это и называется правдой на сцене. Катя, — он повернулся к монтажнице, которая сидела с широко открытыми глазами, — ты заметила?
Катя кивнула:
— Они как будто и правда встретились впервые. Я даже забыла, что это репетиция. Смотрела как... как будто в окно подглядываю.
— Точно! — Володя улыбнулся. — Именно так зритель и должен чувствовать. Что он не кино смотрит, а подглядывает за настоящей жизнью.
Лёха, который всё это время молча курил у стены, вдруг заговорил:
— Владимир Игоревич, а можно вопрос?
— Конечно.
— Вы где-то учились этому? Работе с актёрами? Просто... у вас подход какой-то особенный. Не как у других режиссёров, с которыми я работал.
Володя на секунду задумался. Да, он учился — в другой жизни, в другом времени, работая с моделями в клипах и рекламе, уговаривая их быть естественными, не играть на камеру. И ещё раньше, когда Альберт Вяземский был молод и мечтал снимать настоящее кино, он зачитывался Станиславским, смотрел «Броненосца Потёмкина» Эйзенштейна раз двадцать, анализируя каждую сцену.
— Много читал, — наконец ответил он. — Станиславский, Эйзенштейн. И... фронт научил. На войне видишь людей настоящих. Без масок. Понимаешь, что такое правда, а что — фальшь.
Лёха кивнул, принимая объяснение.
— Ладно, — Володя хлопнул в ладоши, — продолжаем. Следующая сцена — Петя ищет Катю по городу. Николай Фёдорович, тут у вас будет комедия. Пробежки, расспросы, путаница. Давайте разберём по кусочкам.
Следующие два часа пролетели незаметно. Они разобрали сцену за сценой — как Петя спрашивает у прохожих про девушку-почтальона («Их много, парень, весь район обслуживают!»), как заходит в почтовое отделение и пугает начальницу («Какую Катю? У нас три Кати работают!»), как сидит на лавочке с гармонистом и поёт грустную песню, как наконец видит Катю в толпе на концерте в парке.