— А теперь возьми воображаемую сумку, — Володя делал знак руками, — тяжёлую, с письмами. Почувствуй вес. И иди. Просто иди, никуда не торопясь. В своём темпе.
Зина взяла воображаемую сумку. Плечо под весом слегка опустилось. Она пошла медленно, усталой походкой. Не актриса на репетиции — живая женщина, измученная одиночеством и бесконечными обязанностями.
— Стоп, — сказал Володя. — Вот это. Запомни это состояние. Это и есть Катя перед встречей.
Зина остановилась, вытерла слёзы:
— Я... я как будто и правда стала ею.
— Потому что ты и есть она, — сказал Володя. — Катя — это ты. Твой опыт, твои чувства. Ты не играешь роль, ты живёшь.
Он повернулся к Николаю:
— Твоя очередь. Встань, закрой глаза. Вспомни фронт. Вспомни самый тяжёлый момент. Когда ты потерял кого-то близкого. Или когда сам думал, что всё, конец. Просто вспомни.
Николай закрыл глаза. Его лицо окаменело. Челюсти сжались. Руки сжались в кулаки. Володя видел, как он дрожит, сдерживая эмоции.
— Не сдерживай, — сказал Володя тихо. — Пусть идёт. Здесь можно.
Николай дрогнул. Из горла вырвался сдавленный стон. Он закрыл лицо руками.
— Было один раз... — голос его дрожал. — Мы с товарищем... Его звали Серёжка. Мы вместе прошли от Сталинграда. Он был как брат. А потом... осколок. Я его держал, а он умирал. И ничего нельзя было сделать. Ничего...
В павильоне стояла тишина. Зина плакала тихо. Катя вытирала слёзы. Даже Лёха отвернулся, чтобы скрыть лицо.
— Открой глаза, — сказал Володя, кладя руку на плечо Николаю. — Ты пронёс это через всю войну. Это груз. Он всегда с тобой. Понимаешь? Петя несёт это каждый день. Этот груз мёртвых товарищей, этой вины выжившего, этой пустоты. И вот он идёт по мирной Москве, насвистывает, притворяется, что всё в порядке. Но внутри — это.
Николай кивнул, не в силах говорить.
— Теперь попробуй пройти, — Володя отступил. — Как Петя. Насвистывай. Но помни, что внутри.
Николай начал насвистывать «Катюшу». Пошёл. Внешне он выглядел бодро, шаг пружинистый, плечи расправлены. Но в глазах была пустота. Мёртвая, холодная пустота.
— Стоп, — Володя остановил его. — Отлично. Запомни это. Это Петя ДО встречи с Катей.
Он хлопнул в ладоши:
— Теперь соединяем. Зина, Николай Фёдорович, встаньте на свои места. Сейчас вы проживёте эту сцену. Не играйте. Просто будьте собой. Вспомните то, что почувствовали только что. И идите навстречу. Начали!
Зина вышла из-за воображаемого угла. Усталая, поникшая, с тяжёлой сумкой. Шла, глядя себе под ноги, погружённая в свои мысли. Николай шёл навстречу, насвистывая, но в глазах была та самая пустота.
Они приблизились. Зина не заметила лужу, шагнула. Остановилась, посмотрела вниз на промокшие ноги. Лицо исказилось — не от злости, а от какого-то глубокого отчаяния. Последняя капля. Она замерла, не поднимая головы, и Володя видел, как её плечи задрожали.
Николай остановился. Смотрел на неё. И вдруг что-то в его лице изменилось. Пустота в глазах сменилась... участием. Живым, настоящим чувством. Он сделал шаг к ней:
— Простите...
Голос звучал не как у актёра, читающего текст. Это был голос человека, который вдруг проснулся от долгого сна и увидел перед собой другого живого человека.
Зина подняла голову. Их взгляды встретились.
И Володя увидел это. То самое мгновение. Когда два одиноких человека узнают друг друга. Не логически, не разумом — душой. Когда между ними вспыхивает невидимая нить.
Зина смотрела на Николая, и слёзы текли по её щекам. Но на лице появилась слабая, неуверенная улыбка. Николай улыбнулся в ответ — виновато, застенчиво, как человек, который разучился улыбаться, но внезапно вспомнил, как это делается.
— Стоп, — прошептал Володя. — Не двигайтесь. Замрите.
Они стояли, глядя друг на друга. Володя медленно обошёл их, наблюдая с разных точек. Вот она, та самая правда. Не игра, не имитация — настоящее чувство.
— Коля, — позвал он ассистента, — запиши. Вот эта мизансцена. Вот это расстояние между ними — три шага. Вот этот угол их тел — Зина чуть отклонена назад, Николай Фёдорович подался вперёд. Вот этот взгляд. Запиши всё.