Они шли молча. Алина явно нервничала — поправляла платье, волосы, теребила альбом. Володя тоже волновался, хотя и пытался не показывать. Две самые дорогие женщины в его жизни встретятся. Что, если не понравятся друг другу?
У подъезда Алина остановилась:
— Подожди. Как я выгляжу? Нормально?
— Прекрасно выглядишь, — Володя поцеловал её в лоб. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.
Они поднялись по знакомой скрипучей лестнице. Володя открыл дверь в коммуналку. Из кухни доносились голоса — Клавдия и Пётр Иванович о чём-то спорили. Запахло борщом и жареным луком.
— Мам! — позвал Володя. — Я пришёл! И гостью привёл!
Из кухни выглянула Анна Фёдоровна. Увидела Алину, вытерла руки о фартук и улыбнулась — широко, тепло, по-матерински:
— Ох, батюшки! Так вот она какая! Проходите, проходите, милые!
Алина неуверенно шагнула в коридор. Анна Фёдоровна подошла, взяла её за руки, оглядела:
— Какая ты красивая, деточка. Володя не обманул. Очень красивая.
— Здравствуйте, — Алина смутилась. — Я Алина. Очень приятно.
— Анна Фёдоровна, — мать обняла её, прижала к себе. — Ох, какая ты худенькая-то. Небось, не ешь ничего, всё за рисованием сидишь?
— Как вы узнали? — Алина удивилась.
— А Володя рассказывал, — Анна Фёдоровна повела их на кухню. — Что ты художница, что рисуешь всё время. Иди, иди, садись. Я как раз ужин готовлю. Останетесь?
— Мам, мы не хотели мешать...
— Какое мешать! — Анна Фёдоровна замахала руками. — Садитесь оба! Сейчас я вам такой ужин накрою!
Она засуетилась у плиты. Володя и Алина сели за стол. Алина всё ещё нервничала, комкая край платья. Володя накрыл её руку своей, сжал успокаивающе.
В кухню заглянул Пётр Иванович:
— О, Володя! И барышню привёл. Здравствуй, милая.
— Здравствуйте, — Алина встала, чуть поклонилась.
— Сиди, сиди, — Пётр Иванович махнул рукой. — У нас тут просто. Анна Фёдоровна, дай-ка я тебе помогу.
— Иди, иди, Петрович, в свою комнату, — отмахнулась Анна Фёдоровна. — Тут дел на пять минут.
Пётр Иванович исчез. Клавдия высунулась из-за двери, окинула Алину любопытным взглядом, прыснула и тоже ушла. Володя знал — через пять минут вся коммуналка будет в курсе, что он привёл девушку домой.
Анна Фёдоровна поставила на стол миску с борщом, хлеб, сало, солёные огурцы, масло. Разлила борщ по тарелкам — густой, красный, с большим куском мяса и сметаной.
— Ешьте, не стесняйтесь, — она села напротив. — Алиночка, ты борщ любишь?
— Очень люблю, — Алина взяла ложку. Попробовала, и лицо её просветлело. — Боже мой, как вкусно! Я такого давно не ела!
— Ешь, ешь, деточка, — Анна Фёдоровна сияла. — Я могу ещё добавить, если хочешь.
Они ели молча. Алина явно наслаждалась — борщ был и правда отменный, как могла приготовить только мать. Володя смотрел на них двоих — на мать, которая с нескрываемой нежностью поглядывала на Алину, и на Алину, которая постепенно расслаблялась, перестала нервничать.
— Алиночка, — заговорила Анна Фёдоровна, когда все доели, — а расскажи мне о себе. Володя говорил, что ты в училище учишься?
— Да, на третьем курсе, — Алина кивнула. — Художественное училище. Скоро защита диплома.
— И что рисуешь? Портреты? Пейзажи?
— Разное, — Алина оживилась. — Сейчас работаю над серией городских пейзажей. Москва после войны. Хочу передать... как бы это сказать... надежду. Город разрушен, но люди строят, восстанавливают, живут. Вот это и хочу показать.
Анна Фёдоровна слушала, кивая:
— Умница. Доброе дело делаешь. Людям сейчас нужна надежда. Нужно видеть, что жизнь продолжается.
— Вот именно, — Алина улыбнулась.
— А родители у тебя есть, деточка?
Алина потупилась:
— Нет. Погибли давно. В тридцать седьмом. Бабушка воспитывала, но она умерла в эвакуации. Я одна.