— Девятьсот восемьдесят.
— Выход штока тормозного цилиндра на ВЛ-85? Нижний и верхний предел?
— Семьдесят пять — сто.
Но когда я это вспоминал, у меня возникло странное ощущение. Будто я смотрел прямо в свои записи и видел эти цифры. Вот глаза закрой — и будто видишь свою тетрадку вживую.
Цифры не забылись, как обычно. Я их помнил. Вернее, будто читал их из памяти, не глядя туда.
— Как проверить, что она исправна? — он вытянул из стойки кабель. — Ручками, без шаблона.
— Ну, в горизонтальной плоскости должна отклоняться руками. Можно нажать на замок и сразу отпустить, тогда он…
Меня так и подмывало посмотреть вниз, где у меня всё было записано. Но я знал, что он следит. Да и я будто помнил всё.
— Неужели ты всё выучил, Вадим, — препод усмехнулся, когда я закончил отвечать.
— А в чём проблема, чтобы я выучил? — спросил я, глядя на него. — Не способен?
— Дело не в этом, — он не отвёл взгляд. — Просто хотел убедиться, что вы не воспринимаете мир так, будто он тебе постоянно должен что-то дать.
— Обязательно даст. А потом догонит и ещё раз даст, — произнёс я с усмешкой.
В аудитории засмеялись. Препод посмотрел на меня внимательнее.
— Ладно. Когда будем в моей аудитории, покажешь на живой автосцепке, чтобы я видел, что понимаешь. Давай к вчерашней задаче, с «Ермаком». Где заклинило колёсную пару, и образовался ползун четыре миллиметра. Что будем с этим делать?
Вчера я не ответил, вернее, затупил, а Кашин сразу бракует такой ответ, если замяться в начале.
— Отключить тяговый двигатель этой колёсной пары, гнать локомотив в депо со скоростью не выше десяти километров в час, — сказал я, когда меня подмывало опустить глаза и подсмотреть, — где колёсную пару обточат. Или заменят.
— А почему вообще железные дороги, Вадим? — спросил Игорь Семёнович. — Тянет к поездам?
Вот такие вопросы я не любил. Вообще, я просто подал документы во все вузы города, где проходил по минимальному баллу, и не стремился идти именно в гуманитарные.
Здесь откликнулись раньше. Да и устроиться на работу проще.
Но некоторым надо было услышать про призвание, особенно тем, кто раньше работал на железной дороге. У нас много таких преподавателей. Но этот не из их числа.
— Сюда взяли раньше, — честно ответил я, изучая его.
— Во как, — препод посмотрел на меня поверх очков. — Наконец-то честный ответ. Ладно. По правилам, две неудачные пересдачи — и комиссия. У вас уже было четыре, но у меня ведомость без даты, так что даю ещё один шанс сдать без лишнего головняка. Но если будете так же бодро говорить на пересдаче, у меня лишних вопросов не будет. Готовы завтра?
Он постоянно переходил то на «ты», то на «вы».
— Ещё как. Надо же кому-то поднимать родные железные дороги.
В зале снова засмеялись. Препод сощурил глаза, но смотрел не на меня.
— О, Кирилл, — он обратил свой взор на другого парня. — А напомни-ка мне ширину колёсной пары…
После небольшого опроса студентов, он поставил в тетрадку напротив моей фамилии плюсик и начал лекцию.
Причём я не видел, что это плюс, просто заметил, как он дважды черкнул ручкой. Интересно, раньше внимания не обращал.
Но дело не в этом.
Я просто помнил записи. Ощущение, будто я стоял перед картиной в каком-то музее, к которой кто-то прилепил на скрепку мою лекцию. И читал с неё. Причём картина висела в каком-то дворце, на ней был изображён бородатый мужик в доспехе, и таких картин было полно, и…
Вот что это такое?
— Ладно, с тележками и колёсными парами мы почти закончили, — объявил Кашин. — Сегодняшняя тема — рессорное подвешивание и гасители колебаний.
Кашин включил ноутбук, и на стене, где был развёрнут рулонный экран, возник его заваленный ярлыками и документами рабочий стол.
— Вот она, — тихо сказал я, увидев картинку на нём.
— Вы о чём? — препод посмотрел на меня.
— Картина. Видел её.
— Так это же «Тайная Вечеря», — Игорь Семёнович нахмурился. — Конечно, вы её видели. Её все видели. Я бы даже спросил, кто художник, да боюсь в вас разочароваться после сегодняшнего. Давайте к лекции.
— Это да Винчи сделал, — сказал я, и Кашин кивнул, запустив презентацию.
Но я будто видел эту картину перед глазами. Вернее, если их закрыть, я будто стоял перед ней. Будто видел её в музее прямо сейчас, настолько ярко она отпечатана в памяти. Что за хрень?
Вот и сейчас закрыл. Будто я в каком-то зале, прохладном, большом и роскошном, и стою перед картиной, так чётко её представляю. Вижу все детали.
И она была другой, не той, которая была у препода на рабочем столе. Потому что некоторые будто выставляли вперёд пальцы. Например, Иосиф держал перед собой два пальца, как рокер, Иуда — показывал четыре, а вот Матвей — кулак.