Пробивая, но не убивая, лишь очень сильно раня, лишая сил и контроля над магией, заставляя отпустить так и не замкнутый акустический контур, отлетев всей массой в кирпичную стену, почти проломив ту собой, чуть отскочив и падая на пол кулем с мясом. Цветок в волосах неслышно гудит, тратит силу, сильнее и сильнее сковывая жертв, но проклятый сопляк все равно стоит. Вернее, пошатнулся и упал на одно колено — столь стремительный рывок, да еще и через поле чудесной скверны, не дался ему даром. Он все равно успевал, она уже не могла сопротивляться, пусть и с упрямством звериного отчаяния старалась восстановить контроль, встать на ноги, уже не пленить, а просто добить, растерзать, уничтожить.
Он бы успел.
Но ему не пришлось — новый рывок мелкой дряни уже куда медленнее, в нем нет прежней грации и смертоносности, ее терзает растворенная плевком хаоса кожа и рана на боку, но цель сейчас и вовсе в плачевном состоянии. И жалкая, презренная, мерзкая полукровка, мясо кричащее, хнычущая закуска, какая в иной ситуации и оцарапать бы ее не сумела, ударяет сложенным в щепоть пальцами прямо во вскрытую грудную клетку демоницы. Пальцы на миг окутываются знакомым маревом магии хаоса, совмещенной с силовым кинетическим проявлением, формируя ударные когти столь похожие на ее собственные и при этом такие разные. Зыбкий и поставленный на рефлекторной связке барьер не смог бы остановить и обычную свинцовую пулю, не то что этот выпад.
Хруст, влажный и омерзительный, укол даже не боли, она ее сейчас запретила себе ощущать, лишь сухая реакция пропитанного и сформированного магией тела, какое сигнализирует о полученном повреждении. И еще пустота, словно из-под ног выдернули опору, словно опять зависла в полуматериальном состоянии между материальным миром смертных тварей и родным измерением. Но теперь нет источника волшебства, нет собственного сердца, что станет путеводной нитью между там и здесь. Тело падает аки подрубленное бревно, словно мешок с мукой или обрезками мяса, энергетика приходит в дисбаланс, а давно заготовленные страхующие и резервные каналы берут нагрузку на себя. Аура принимает вид распадающейся при гибели, во многом такой и являясь, а сущность ее переваривает сама себя, пытаясь гибнущей притворится, чтобы не добили.
Бесполезно — приходит к ней столь же сухое и лаконичное понимание. К неспособной даже испугаться, даже отчаяться, ибо на страх нужно потратить часть своих сил, нужно потратить концентрацию, какую она не может тратить. Рана смертельна, она просто не сможет восстановить энергетику, какая расползается клубком гнилых ниток прямо сейчас, какая еще дает ей быть лишь за счет наполняющих плоть запасах чужих жизней и резервов. Все же она не отказывала себе в самых изысканных блюдах в последние месяцы, потому и может растянуть агонию чуть дольше. Достаточно долго, чтобы испытать некое удовлетворение, пробивающее даже пелену отчаянного нежелания гибели, прекращения бытия, ведь с такими травмами энергетического тела ей не возродиться. Не соткать заново саму себя из чистого хаоса и тьмы, вернувшись в обитель ее вида… да и не помогло бы это, не после пережитого провала, где она сделала ставку всем, проиграв и нарушив волю Владыки, фактически предав его в своих интересах.
Она гибнет, но знает, что участь ее убийц предрешена — их бой, буйство энергий и скверны, сокрыто лишь все еще активным Цветом Любви, оскверненным и покорным лишь ей. Стоит ее бытию перестать, как прекратится и поддержка поля. Пусть не было масштабных чар, пусть даже не рухнула крыша и стены занимаемого ее убийцами здания, но скрыть свои следы они не смогут. Не хватит опыта, не хватит знаний и мастерства. Сигнальные чары центрального небоскреба их заметят и они, еще не отошедшие от давления реликвии или, в случае непробиваемого выблядка, от нанесенных ею ран, попадут в лапы защитникам Канберры или даже марионеткам Леотхт-Хоона, какой, так или иначе, закончит изначальный план, имеет на то все шансы даже в одиночку. Их план и создавался Владыками для того, чтобы шансы были у обоих, на случай если один не справится, предаст или будет переигран вторым.