— А я вот не понимаю, — почесал в затылке Петров, внимательно зыркая то вправо то влево из-под густых черных бровей и зябко ежась. Его мама была холопкой родом откуда-то с южных границ Возрожденной Российской Империи и порядочно попутешествовала по стране вместе со своими постоянно меняющимися хозяевами и малолетним сыном, прежде чем буквально за пару недель сгореть от лихорадки. Вероятно, тоже самое должно было случиться и с её ребенком, который тоже заболел…Но отнесенный в государственную лечебницу мальчик выжил. И оказался никому кроме сердобольных монахов не нужен, поскольку его владелец решил, что дешевле отказаться от раба в пользу церкви, чем счет за его лечение оплачивать. — Почему у нас-то цены на жратву растут, если тут посевов никто не разорял, поскольку и посевов как таковых нет? Те поля, которые есть, нужны скорее чтобы к стенам ни одна тварь под прикрытием деревьев не подкралась, чем для реальной пользы. Люди же живут охотой, рыбалкой и огородиками мелкими что хозяева восстановили давно…
— Ну, местные этим может и живут, но дичи в окрестных лесах уже даже им не хватает, за ней аж черти куда топать приходится. А всякие пришлые вроде нас питаются чем подешевле, хлебом например…Только вот муку-то для него доставляют как раз оттуда, где англичане с османами резвились, а крестьяне либо бежали из своих деревень и потому сеять и жать не могли, либо оказались в рабстве и теперь батрачат на хозяев где-то далеко, либо вообще погибли. — Тяжело вздохнув и пнув грубым деревянным ботинком подтаявший сугроб у крыльца мясной лавки, Сидоров понуро отправился в сторону церковного приюта, перепрыгивая через регулярно встречающиеся лужицы, покрытые тонкой корочкой льда. Если бы не покрывающий улицы Буряного слой камня, то им бы пришлось продираться через непролазную грязь, а так — ничего страшного даже несмотря на все старания матушки-природы. Погода стояла такая, что за одни сутки снег мог выпасть, растаять, замерзнуть и опять растаять…Впрочем, ничего действительно удивительного в этом местные жители не видели. В Сибири подобное бывало периодически: осенью и весной. А иногда, в особо холодные и неприятные для людей годы, даже летом. — Да еще демоны эти и всякая прочая пакость, что непонятно из каких щелей лезет…Трудно в таких условиях хлеб растить. И рыбаки с охотниками теперь возвращаются без добычи в два-три раза чаще, чем раньше. Или не возвращаются вообще…
На некоторое время троица воспитанников сиротского приюта умолкли, каждый думая о своем. Вот только если Иванов и Петров, скорее всего, с тоской вспомнали слегка заветренные копчености, на которых еще и плесени как таковой появиться не успело, то Сидоров думал совсем о другом. О девушке. Очень удивительной девушке с очень красивым голосом, а также гладкой кожей, сияющими каким-то внутренним светом глазами, пухлыми алыми губами, грацией кошки и нечеловеческой силищей. Впрочем, последние два своих качества Екатерина, если конечно это было её настоящее имя, старалась прятать ото всех. Причем удавалось ей вполне неплохо. Даже сам Гришка мог бы ничего не заметить, если бы не перевернул один раз прилавок, заваленный колбасами, беконом, грудинкой и парочкой тяжелых окороков…За что ему потом пришлось долго извиняться и даже оказаться неплохо так побитым, ибо красавица не поверила, что это была лишь досадная случайность. И правильно сделала. Обладатель рыжих волос и многочисленных веснушек специально толкнул ту груду мяса прямо на пол, который из-за прилипшего к обуви снега будет грязным, сколько его не чисть. Впрочем, платить за испорченный товар или помогать с его приведением в порядок ему тогда не пришлось. Поскольку падающие копчености оказались вовремя пойманы. Все двадцать с лишним штук. В том числе и два массивных окорока, которые кто-то с телосложением Екатерины определенно не мог удержать парой тонких изящных пальчиков.
— Все сходится. Этих женщин в мясной лавке было трое, каждая невысокая и изящная. И тех вроде бы тоже женщин, причем таких же миниатюрных, кто ворвался в подвал, где демоны чуть не устроили прорыв и почти успели побаловать себя юным сиротским мясом, тоже трое было. — Размышлял бывший уличный воришка, а ныне подающий большие надежды воспитанник сиротского приюта при церкви. Скорее всего, он бы подавал надежды еще большие и давно стал бы официальным послушником, если бы рассказал святым отцам о своих выводах…Но его особо никто о произошедшем тогда и не расспрашивал, поскольку в оборот взяли наставника сопровождавшего группу подростков. Вдобавок в тот злосчастный день Гришка очнулся самым последним. Те, кто расправился с суккубой и её то ли призывателем, а то ли приспешником, усыпили Григория надежно. Усыпили, а не убили, хотя он видел их. И потому бывший уличный воришка молчал. Из чувства благодарности. А также самосохранения, ведь те, кто выпотрошил не самую слабую демоницу легко и небрежно, его бы вообще могли в единый миг тонкой стружкой настрогать. Ну и не сильно-то он любил монахов, которые бывшему карманнику первое дело прописывали розги, чтение молитв и прочие показания чаще чем всем остальным, причем нередко абсолютно безосновательно и незаслуженно. Так, для порядку…- Все трое уехали вчера. Не ставя никого в известность и за один день, ибо позавчера вечером мы еще с Катькой у речки целовались…И большая часть Полозьевых куда-то слиняла тем же днем. Вместе с ними, не иначе. После того как прибыл и убыл корабль от Коробейникова, набитый сокровищами, которые в Индии этот чернокнижник награбил…