Женщине она досталась вместе с домом и предыдущими его хозяевами, вместе с личностью и лицом медленно, вдумчиво, по кусочку съеденной хозяйки платья, какая до последнего оставалась вполне живой и осознающей свое положение. За это она даже испытала к ней и прочим обитателям особняка некую долю благодарности, но не слишком большую. Впрочем, старшему брату той девицы, чье платье она сейчас носит, эта женщина жизнь оставила, а также разбавила ту жизнь изрядным удовольствием — стоящий на коленях рядом с ее креслом юноша, преданно глядел на нее влюбленными глазами, не замечая ни отсутствия на себе одежды, ни одетого на шею собачьего ошейника, ни уже засохшей крови младшего брата, какого тот выпотрошил и приготовил для нее лично, даже без помощи семейных поваров. Все ради одного только слова его новой госпожи, все ради одного ее одобрительного взгляда. По этой же причине его столь же обнаженный отец прямо сейчас заканчивает поливать особыми алхимическими соусами изъятую из еще живой и счастливо улыбающейся матери печень.
Женщина чуть-чуть сморщила идеальное лицо, позволив появится на нем слегка недовольной гримасе — она привыкла вкушать свои блюда не только живыми, но и ощущающими полную плеяду чувств и эмоций, какие служат превосходной приправой к плоти и бурлящей в ней жизненной силе. Увы, от самых любимых блюд приходилось временно отказываться — защита на доме хороша и не выпустит даже тени фона, но вот эмоции, эмоции заживо поедаемой и усваиваемой жертвы могут быть распознаны даже через оную защиту, особенно если рядом имеется талантливый эмпат. Увы, но мистер Хиллз, несмотря на его лишний вес, реноме любителя крепкого виски и тщательно подобранный и выпестованный образ сосланного на край мира разгильдяя, был не просто отвратительно компетентным эмпатом, но еще и превосходным детективом, несколько раз наступавшим ей на хвост даже до того, как открылись первые из врат. Ему бы хватило и ума, и фантазии, и умения брать в узду собственную спесь, чтобы побродить по городу, вслушиваясь в окружающий эмоциональный фон.
К счастью, сейчас он бродить должен по трущобам, она несколько отдельных малых ячеек своих игрушек пожертвовала ему именно с этой целью… но уверенности не испытывала. Этот боров был хорош, она получала искреннее удовольствие от игр с ним, игр двух одинаково острых разумов, привыкших видеть не отдельные мазки на холсте, но картину целиком. Когда работа будет завершена, она обязательно вытребует себе жизнь, душу и судьбу Шона Хиллза, если он, конечно, доживет до того момента. Быть может, именно его она даже не станет поедать, как не станет и сжигать ему разум и волю дотла, подобно уже надоевшему братоубийце, какой едва мог слова связать во внятную речь пару предложений еще до знакомства с ней. Не-е-е-е-т, своего излюбленного врага она станет ломать и переделывать долго, с наслаждением и расстановкой, пользуясь всеми преимуществами хозяйки и пленительницы.
Недовольство подготовленным блюдом было позабыто, ушла с лица раздраженная гримаса, а вот улыбка стала на два тона теплее — женщина улыбалась исключительно обезоруживающе, тепло и мягко, но при этом соблазняюще и ничуть не агрессивно, словно добрая тетушка, старшая наставница или заботливая мать. Молодые и хлесткие стремятся к образу максимально порочному, желанному и притягивающему, образу молодому и жаркому, взывающему к самым низменным и оттого могучим инстинктам. Она давно уже переросла подобное, предпочитая брать свое не только силой, но и нестандартностью подхода, не порочной страстью, хотя и ею тоже, но образом теплой, обволакивающей заботы и ласки. Многие маги или жрецы тренировали себя противостоять влиянию чистой страсти и похоти, они научены распознавать и отбрасывать в стороны эти внушения. Куда меньшее число умеет распознавать более тонкое воздействие — желание не обладать или подчинится, но самому заботится или принять чужую заботу, образ доброй матери или опекаемой младшей сестры куда сложнее во внушении и поддержке, но и преодолеть его влияние… тяжело.