А вот наблюдающая за первой группой вторая, идущая внахлест… эти просто тут же принесли одного из своих в жертву, чтобы через его боль и кровь передать увиденное своим господам. И говорить с ней стал тот, кто был ей во многом равен, но стоял у главы всей структуры марионеток, что готовили крайне масштабную жатву душ. Они договорились, в первую очередь потому, что у нее была сила и личное искусство, а у него было покровительство Владыки и критическая нехватка по-настоящему компетентных кадров. Они договорились, и она стала рядом с жертвенным ритуалом, открывая небольшое окошко в самые глубины ее родной обители. И тогда Владыка принял ее клятвы, легко обещая ей часть того, что она заслуживала просто по праву силы. И общая еще больше, если она сумеет завершить план, открыть врата и дать Владыке совершить жатву, сдвинув мир смертных поближе к обители. Это был огромный риск, но для потерявшей возможность вернуться суккубы это был столь же огромный шанс. Могли справится и без нее, но только с ней они справлялись с куда более приятными шансами.
Главным ее козырем оказался не опыт работы с разумами смертных, не уникальное свойство ее гласа и опыт в людской акустической магии, не личная сила и мощь, нет. Главным козырем в переговорах для нее стала банальная нехватка квалифицированных и верных лично Владыке исполнителей ее уровня и ранга. Ему просто некого было послать сюда, неким было прикрыть Леотхт-Хоона, Гибельного Водоворота, какой был отличным направляющим указания Владык к нижестоящим старшим, но крайне слабым в плане инфильтрации и ментальной обработки, а лучшего своего специалиста он сам же и казнил за попытку подсидеть вышестоящего. Он и она крайне близко подошли к пределу ненависти в адрес друг друга, но ирония была в том, что без помощи невольного напарника никак не могли рассчитывать на успех. А стоило только первым вратам открыться, собирая жатвой первое из никчемных государств людских, они и вовсе почти перестали пытаться друг друга подсидеть.
Раньше место под руку у Владыки было только одно, о чем им и сообщили, разогревая неприязнь, но сейчас… сейчас они прекрасно осознавали — тех мест стало куда больше, а вот Владык уже куда меньше. Теперь в случае успеха наград и милостей хватит для них обоих, так, может, стоит и не спешить затевать ссору, быть может, стоит подумать о союзе? Только теперь она уже не промедлит, и, случись нужда, предаст первой… потом, когда они вдвоем с текущим равным пред приказом Владыки взаимно укоротят лапы и заткнут пасти тем, кому их доля душ и власти покажется чрезмерно сладкой.
Власть и души — то, за что стоит предавать, убивать и умирать.
Только ради этого и стоит.
— Войди. — Тихо, но так, чтобы ее услышал молча замерший за дверью смертный слуга, причем один из наиболее доверенных и одаренных магически, приказывает она, размыкая смертельную черту на той двери. — Говори.
— Нижайше прошу простить мою вину, прекраснейшая и совратительнейшая, но случилось… важное. — Один из самых сообразительных ее подручных, смертный, что метил не просто в слуги, но в полностью отрекшиеся от оков смертности, желая принять суть Инферно в свою душу и самому перестать быть смертным, был до крайности взволнован и даже напуган, хотя раньше демонстрировал приятное умение сохранять покой не только внешний, но и внутренний. — Это касается той задачи про рудные ячейки сочувствующих нашему делу. Безумного оракула-аборигена, которого вы поселили в моем подвале, посетило видение после того как я ввел ему стимуляторы и задал вопрос. В город инкогнито прибыли несколько личностей. Очень могучих личностей и, он уверен, они не только те, кто ответственен за последние беспорядки среди культистов, но еще и вознамерились разграбить злато Канберры, а также помешать нашим планам. Они уже здесь. И оракул даже смог частично провидеть, где они и на что способны.
Ладно, это было полной неожиданностью.
С тихим и полным искренней печали вздохом, она взмахом острой обсидиановой палочки отсекает голову уже почти затихшей, но все еще радостно улыбающейся свинке, какую почти-почти закончили фаршировать соусами. Следом она убила ее отца, недоуменно смотрящего на срез шеи своего сына, с каким они совсем недавно, и недели не прошло, помогали ей доесть собственную мать. Эта семейка ей уже и так надоела, пользу свою отжила, а жрать остывшее и слишком перележавшее в соусах мясо и потроха она считала ниже своего достоинства.