Она не знает, что вообще ее встревожило? Чуть странное поведение магистра людского, какой будто бы слабее слышал ее песнь, уже даже обычными ушами уловимую? Нехарактерная разноцветность его ауры, выдающая крайне разностороннего универсала? Странные взгляды, с какими тот осматривал окружение, будто бы все-таки чуя, через все отречения и маскировку ее чуя, как подкрадывается к нему смертельная страсть и гибельный экстаз? Она не знала, а потому предпочла не искать лучшего в хорошем, делая так, как умно, а не так, как показалось умнее. Жемчужина еще немного усиливает напряжение и таки разворачивается в невидимый цветок, словно орхидея цвета девственного снега на горной вершине. Демоница же возвращает себе видимость и материальность, а после принимает столь привычный для нее вид ее людской маски — в сравнении с прошлой личиной, эта никакой критики не выдерживает, но ей все равно. Она могла и демонический облик оставить, если бы пожелала, но предпочла все же проявить минимальную осторожность, какая и так ничего ей не стоит.
Выпустив на лицо чуть хищную и предельно нежную улыбку, она вплетает цветок в пышную иссиня-черную шевелюру, ощущая, как лепестки реликвии, многие века назад доставшейся демоническим Владыкам, впитывают образы и оттиски ауры архимагистра людского племени, настраиваясь и, что куда коварнее, встраиваюсь прямо в оные образы. А вместе с собой встраивая и ее тоже! Именно в этом когда-то и была сила той реликвии, что каждый видел в носящей Цвет Любви именно ту, кого любил всего более. Это была не иллюзия, не ментальная обманка, не внушение, заставляющее видеть образ вместо реальности. Ее внешность не менялась, ее не укрывал морок, нет, просто теперь и основная цель, и все цели вторичные считали ее той, кого изобразит для них Цвет. Не задаваясь вопросами о том, что она здесь делает и как оказалась там, где не должна быть, не ища странного в ее действиях и словах — просто видя и веря.
Именно так и работает божественная власть, именно в том и ее сила, заставляющая даже истинных Владык с немалой опаской относиться к небесным ратям. Именно поэтому она неспешно и не скрываясь заходит в зал переговоров, если про этот лишенный окон склад-сарай так можно сказать, кивает глупо заулыбавшемуся ветров повелителю, отвечает на приветственный взмах рукой от странно глядящего на нее магистра-универсала, а также весело обращается к многоликой-перевертышу. Приобняв ее за плечи и прижавшись к ней всем телом, удерживаясь на самой грани того, чтобы превратить приветствие в нечто совсем-совсем непристойное по меркам скованных моралью смертных.
— Привет подруга, как дела? — Она даже не старается как-то маскировать свои действия, ибо пока звенят лепестки оскверненного демонами Цвета, ее действия кажутся предельно нормальными для всех, кто внутри поля, а все те, кто снаружи, попадают под мощнейший отвод глаз, не говоря уж о насильно встроенном в структуру реликвии маскировочном куполе, что не дает просочится наружу ни эманациям демоническим, ни следам боевой магии. Все же эту реликвию оскверняли и переделывали именно под устранение и нейтрализацию людского архимагистра, пусть и несколько преждевременно таковым прозванного. — Очень-очень рада тебя видеть, соскучилась сильно, милая моя…
— Привет, Лили… — От ее голоса и тщательно дозированных аурных уколов-касаний к нужным участкам тонкого тела, многоликая уже поплыла, теряя волю и осознание ситуации. — Тоже рада тебя ви-м-м-м-м-м…
Три пальца десницы ее оказываться во рту перевертыша, какая рефлекторно принялась их облизывать, а ведь кожа ее уже накопила выделяемый телом особый секрет — обычному одаренному мясу хватило бы поцеловать ей ручку, чтобы лишится воли, разума и сознания. Эту приходится накачивать полноценным коктейлем, для кого иного вовсе смертельным, хоть та смерть и будет приятной. Легкая откачка праны, какую столь насыщенная жизнью многоликая просто не замечает, угнетение участков мозга и ауры, отвечающих за интеллект и высшую мыслительную деятельность, вытягивание наверх самых примитивных и низменных инстинктов, звериного начала, а после приручение оного.