Старик стал уже почти невидим за серой зеркальной испариной.
— Послушай, — шепотом сказал он, так тихо, что я еле расслышал. — Мне нужно кое-что отсюда забрать, тогда я смогу уйти.
— Не понимаю, — соврал я.
— Понимаешь! — яростно зашипела зеркальная муть. — Ты все знаешь, все видел! Ты ведь был здесь все время! Ты был с нами все время! Ты — предатель!
— Ты сам виноват, — сказал я и с силой захлопнул дверцу. — Увидимся.
Из шкафа донесся короткий шелестящий вздох. Или просто упала с вешалки какая-то старая шмотка.
Я снова распахнул его:
— Хорошо, я предатель! Предатель. Ну а ты-то кто?
И снова захлопнул, не дав ему возможности ответить.
Я вышел на кухню. Еды там никакой не обнаружилось. Я быстро слизал со стола и с пола все крошки, какие нашел. На кухне было холодно, от окна дуло. Я сидел и думал, что окна давно стоит заклеить: дом старый, из всех щелей тянет… Еще я думал, что стоит, наверное, пойти извиниться перед стариком за грубость… Я заснул прямо на кухне, за пустым столом. Мне снилось, что я сплю на улице, в сухом коричневатом сугробе, и мне очень холодно. Страшно холодно.
Заклинания против ведьм не помогли. На следующий день узкоглазая ведьма Шаньшань вернулась. Она открыла дверь собственным ключом. При ней было два огромных чемодана на колесиках и рыжий кот, которого она называла Сяо.
Они явно собирались поселиться здесь. В нашем доме.
Пока она разбирала свои вещи в спальне старика, кот тихо сидел в углу и испуганно смотрел на меня.
Я подошел к нему поближе — кот напрягся и вжался в стену — и шепнул в мягкое, подрагивающее ухо:
— Зря ты сюда пришел, Васька. Я ведь тебе житья не дам…
Сяо вздыбил клоками шерсть на позвоночнике, но когтей не выпустил и даже не попытался бежать. Он просто сидел в углу и смотрел мне в глаза с покорной, собачьей обреченностью. Это вывело меня из себя: не люблю, когда звери сдаются без борьбы. Скучно и не азартно. Я погладил его против шерсти, чувствуя, как кот съеживается под моей рукой в испуганный горячий комок, а потом выдернул у него из спины большой рыжий клок. Кот взвизгнул — опять же, как-то совсем по-собачьи — и прыгнул на шкаф, исключительно неуклюже: в полете он сшиб стопку ведьминых брошюр с магическими символами на обложках, а до шкафа, собственно, не долетел — повис на передних лапах, уцепившись за деревянную поверхность когтями, и суматошно задрыгал задними, пытаясь подтянуться.
— Сяо, Сяо! — ведьма укоризненно взглянула на кота и причмокнула языком.
Коту тем временем удалось-таки взобраться на шкаф. Остаток дня и большую часть ночи он провел там — плотно зажмурившись и свернувшись клубком.
Ведьма пыталась сманить его вниз — безуспешно. Я кидался в него обувью — бесполезно: он терпел, жмурился и старался казаться мертвым.
Сразу по приезде ведьма сняла все покрывала с зеркал, но старик больше не появлялся. Я даже начал немного беспокоиться: как он там?
Ночью я подкрался к шкафу и приоткрыл дверцу; Сяо наверху испуганно заворочался и замер.
— Ты там? — позвал я.
Из зеркальной темноты на меня обиженно зыркнул старик.
— Предатель, — проблеял он.
Сяо сдавленно мяукнул и задышал часто-часто, как усталая собака.
— Ксс-ксс… — позвал из шкафа старик. — Киса, киса, иди сюда, не бойся…
Я посмотрел наверх. Два испуганных зеленых глаза ошалело уставились на меня, потом закрылись. В воздухе остро запахло кошачьей мочой.
— Ксс-ксс… — ласково шелестел старик.
— Хватит животное пугать, — из вредности вступился я.
— А тебя вообще не спрашивают. Отдай мне… сам знаешь что. И я уйду.
— Не отдам, — сказал я.
— Предатель.
— Спокойной ночи. — Я закрыл шкаф и прислушался.
Вздох. Тяжелый вздох.
Вздыхай, вздыхай…
Ну да, я предатель. Пусть. Но все мои родственники. Вся моя родня. Все мои родные. ВСЕ МОИ РОДНЫЕ погибли из-за него. Сначала те, что жили в Спиридоновской церкви… О, они умирали долго, я знаю. Они умирали постепенно. Первым делом те, кого завалило обломками во время сноса. Потом все остальные. Они ведь не ушли оттуда, со своего места, со своего дурного места, от своих мертвецов. Я уверен, они остались там. Среди свай, кирпичей, деревяшек, стекол и каменной пыли, похожей на пепел. Они жили там, на своем пепелище, пока не настала зима. А зимой они замерзли. Не сразу, конечно, — мы ведь народ живучий. Постепенно. Постепенно. Один за другим.
А потом на их костях построили дом с барельефами. Дом из теплобетона. Теплый бетон — но их он уже не согреет… Им всегда будет холодно. Всегда. Жизнь после смерти — затянувшееся мгновение. Если ты замерз на свалке — вовеки веков будешь мерзнуть на свалке. Перестал дышать, лежа в камере у параши, — вовеки веков будешь чувствовать этот смрад. Если ты умер в своем доме, в одиночестве — отныне и всегда пребудешь в своем доме, в одиночестве… Моя бабушка была верующей, моя мать — атеисткой, а я — агностик или вроде того. Может быть, кроме последнего мгновения есть что-то еще — райские кущи, адское пламя, абсолютное небытие — может быть. Допускаю. Даже наверняка так и есть. Но чтобы уйти туда, чтобы прервать свой последний миг, нужно быть абсолютно свободным. Нужно, чтобы тени забрали все твои вещи. Нужно, чтобы здесь тебя ничто не держало.