Как правило, так не бывает. Кто-то или что-то держит.
Вот старика, например, держу я. Храню у себя одну его вещицу.
Я мог бы его отпустить. Я могу его отпустить. Я, может быть, даже его отпущу. Но я пока не решил. Он слишком передо мной виноват. Слишком.
Вместе с ним ушел мой отец: Лев увел его с собой, а вернулся один. Я пытался думать, что отец остался в тюрьме — по каким-то причинам, ну мало ли что… — но всегда знал, что это неправда. Просто его больше нет…
Снова вздохи по ту сторону деревянной двери.
— Ты увел моего отца! — прикрикнул я на шкаф. — Ты сгубил моего отца! Где ты бросил его?
Тишина.
— Где ты бросил его? Отвечай!
— Я его не бросал, — сипло откликнулся шкаф. — Я его даже не видел, дурак! Я вообще не знал, что у тебя есть отец. Я даже не знал, что есть ты! Мы ж вас не видим, сволочей!
— Без оскорблений! Изволь говорить нормально!
— А ты тогда изволь открыть дверь — если хочешь говорить нормально.
— Не открою.
Молчание.
Я еще раз повторил:
— Не открою.
Сяо осторожно чихнул.
— Заткнись, — зло сказал я.
Он чихнул снова — тихо, сдавленно. Явно старался сдержаться, но не мог.
— Я тебя сейчас, Вася, в шкаф засуну.
— Мяу, — испуганно возразил Сяо.
Потом опять было стыдно. Зачем я кричал на старика? Зачем запер в шкафу с котом? Кот — он ведь и нассать может… Зря я так. Пожилой человек все-таки. К тому же покойный… Нет, по большому счету я, конечно, был прав. По какому-то другому счету… Если по справедливости, я ведь действительно в каком-то смысле его тогда подставил. Я думал: это будет его расплата за смерть моих близких. Я думал: я просто обязан это сделать — не из мести даже, а по долгу службы. Ведь мой долг — блюсти семейный очаг: супружеская верность и все такое… Я думал: он сам напросился. Но я не думал, что папа уйдет вместе с ним. И вообще я не думал, что все выйдет… так плохо.
Валя все равно копалась в его вещах. Она уже догадывалась, что что-то происходит за ее спиной, и вовсю шарила по его карманам, сумкам, бумагам… Я подчеркиваю: она все равно это делала. Она все равно нашла бы его, этот ключ. Без всякой моей помощи. Так что — по большому счету я просто немного ускорил процесс. Я просто положил ключ от запертого ящика на видное место. А что? Это был мой долг: я охранял семейный очаг.
Она увидела ключ. Открыла ящик. Прочла письма.
Вечером был страшный скандал.
Нет, она была не такая дура, чтобы признаться, что видела все письма. Но и не такая умная, чтобы притвориться, что не видела ни одного. Она выбрала промежуточный вариант: одно письмо валялось на полу… Она подняла… Не смогла удержаться… Прочла… Как ты мог, негодяй?… Какая-то С-сонечка!.. А как же мы?… Предатель… Подлец…
После этого стало только хуже. «Какая-то Сонечка» из тщательно скрываемой тайны превратилась в почти узаконенную явь, с которой надлежало просто смириться — как с явлением природы, навроде зимних морозов.
«Что поделаешь? Такой уж у нас климат: полгода холодно, остальные полгода — зима», — говорил Лев, натягивая шерстяной свитер.
«Что поделаешь? Такая уж у меня жизнь: три дня здесь — а один там», — говорил Лев и уходил ночевать в другой дом.
В одну из таких ночей она взяла лист бумаги и размашисто написала:
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО