— Интересно. — он озадаченно поворошил осколки. — Почему это… Почему у нее внутри вата? И елочные иголки…
— Просто так, — я старался говорить как можно более равнодушно, но пот тек по мне градом, и вся шерсть на лице была мокрой от пота. — Наверное… Я думаю, вату тогда клали во все… Нет!!!
Он развернул вату и вытащил колбу — такую же, как те три, что он уже облюбовал, но с единственным отличием: те были пустые. А эта, четвертая, нет.
— Что это?! — он держал ее двумя пальцами.
— Осторожно, уронишь!
— Я. Спрашиваю. Что. Это?
— Просто… просто колбочка.
— Это я и без тебя вижу. Но почему она здесь? И что внутри?
Я устал. Я так устал.
— Ну-ка, ну-ка, что внутри, говори на раз-два-три!
Я так устал от него.
— Раз, два…
— Яд, — сказал я. — Внутри — яд.
Он сразу же разжал пальцы. Но я поймал ее: реакция у меня всегда была ничего. Теперь колба была в моих руках — и такая диспозиция нравилась мне куда больше; впрочем, если бы он захотел забрать ее, я был бы обязан ему отдать…
— Отдай! — старик умоляюще уставился на меня с блестящей поверхности красного осколка. — Отдай колбу! Я ее вижу! Пожалуйста! Отдай мне ее, пожалуйста!
— А это что за старый козел? — Мой гость с интересом разглядывал старика.
— Хозяин дома, — объяснил я. — Бывший.
— Та-а-ак, — удовлетворенно протянул кредитор. — Давай-ка рассказывай, что к чему.
— Тебя не касается, — промямлил я.
— Вот именно, не касается. — огрызнулся старик.
— Ну, как хотите… Значит, я, пожалуй, эту колбочку возьму, — он потянулся ко мне.
— Нет!
— Ну тогда я тебя внимательно слушаю. Тайну расскажи, душу обнажи…
И я рассказал — хотя что тут рассказывать!..
…Из эвакуации вернулись не все. Лиза не вернулась, и моя мама тоже. Я старался себя убедить, что она просто осталась с Лизой и маленькой, а не сгинула в промозглом товарняке, еще по дороге туда, но проверить никак не мог, и поверить тоже. И, вспоминая о матери, всегда с ужасом ловил себя на том, что думаю о ней как о мертвой…
Вернулся Лев, худой, спокойный и безразличный днем, а ночью бредивший ураном, дейтерием, клопами и иногда Соней. Вернулась Валя — злая, жалкая, готовая к компромиссам. Некоторое время они еще склеивали, неловко и равнодушно, как аутисты аппликацию, свою разорванную совместную жизнь — пока я самолично не взял в руки ножницы… Ну, «ножницы» — это образно выражаясь. На самом деле я взял в руки лист бумаги — тот самый черновик доноса, исписанный Валиным крупным почерком. Было 31 декабря. Утро. Лев работал в кабинете. В гостиной стояла наряженная елка. Пахло мандаринами. Пахло хвоей. Пахло праздником. Валя на кухне строгала новогодний салат.
Она готовилась к Новому году, толстозадая гадина, готовилась к празднику — и ей было что праздновать. У нее была елка, были мандарины, шпроты, салат и селедка, у нее был дом, у нее была какая-никакая семья, какой-никакой муж, какая-никакая жизнь. У меня никого не было. Никого не осталось.
Зато у меня был листок — черновик доноса. Я долго хранил его. Но в то утро я взял его и подсунул Льву. В качестве новогоднего сюрприза.
Он нашел его. Прочитал, скомкал, положил в пепельницу и сжег («Что у тебя там за запах, Левушка? Что-то горит?» — «Не обращай внимания, я просто работаю»). Я думал, он пойдет к ней, ударит ее, выгонит из дому, проклянет… Ничего этого он не сделал. Он весь день колдовал над своими пузырьками и колбочками, и руки у него чуть-чуть дрожали.
Она весь день нарезала, пекла, жарила, раскладывала по тарелкам, мыла и чистила.
В двенадцатом часу они уселись в гостиной, за праздничным столом. Он открыл шампанское. Она вышла на кухню посмотреть, как там пирог. Он разлил шампанское по бокалам, вытащил из кармана маленькую колбочку — из тех, что он использовал для своих химических опытов, — и добавил в ее бокал еще что-то. Она вернулась, и они выпили за старый год. Она сказала:
— Кто старое помянет, тому глаз вон.
И он сказал:
— Ну конечно. Конечно.
До полуночи оставалась еще четверть часа, а говорить было, в сущности, не о чем. Она решила, что ему будет приятно поговорить о работе, и спросила, над чем он весь день трудился. Он сказал:
— Вот над этим, — и поставил на стол свою колбочку.
— Как интересно. — сказала она, еле сдерживая зевоту, — а что это?
Он объяснил ей, что это такое специальное вещество, которое всего за полчаса полностью растворяется в человеческой крови — совершенно полностью, так, что ни одна медицинская экспертиза его не обнаружит, и…