Сева нехотя совершил вялый, чисто символический рывок комсомольцу вослед, но тут же уперся в угрожающе отвердевшее плечо кого-то очень крупногабаритного. Крупногабаритный чуть качнулся, уверенно и точно впихнув Севу обратно — в отведенную ему тесную воздушную «формочку», повторявшую, почти в точности, форму Севиного тела. У каждого здесь была такая вот невидимая формочка. Вырваться из нее не представлялось возможным. Она плотно обхватывала каждого — точно контур, обозначенный белым мелком вокруг лежащего на полу покойника.
Вытянувшись в тесную, унылую вереницу, человеческая толпа тяжело и медленно ползла по направлению к эскалатору, словно полупарализованный змей — к своему змеиному инвалидному креслу.
Минуту спустя Сева с облегчением обнаружил, что очередной — уже после эскалатора — перегон этого нескончаемого перехода оказался чуть свободнее. Ровно настолько свободнее, чтобы вдоль стены смогли расположиться торговцы фальшивыми дипломами и твердыми обложками для паспортов, пара попрошаек и один гитарист в потертой косухе, надрывно мяукавший под нестройный перебор:
— Па-а-ажа-а-арный выдал мне справку, что дом твой сга-а-арел! Но я-я-я-уу!..
— Пусть бегут неуклюжи, — тихо и меланхолично вмешался кто-то, скрытый людским потоком.
— …Ха-а-чу быть с та-а-абой!
— Пусть бегут неуклюжи…
— Я-я-я-уу!..
— Пусть бегут неуклюжи… Пусть бегут неуклюжи… — голос звучал грустно и как-то даже обреченно.
Сева ловко вырулил к противоположной стене, чтобы взглянуть на невидимого певца. Им оказался маленький кособокий заводной щенок. Неловко покачиваясь на кривых лапах, обутых зачем-то в пластмассовые босоножки, щенок топтался рядом с веселой, улыбчивой бабулькой, и гундосил свои неуклюжи. Когда у него кончался завод, щенок, отрывисто икнув, прерывал пение и пьяно заваливался на бок. Бабулька поднимала его, долго и сострадательно щупала живот — пока щенок не включался снова… Кроме щенка, вокруг бабульки бегал еще целый выводок заводных крыс. Крысы не пели, зато у них недобро мигали красненьким круглые глаза-бусинки и что-то громко жужжало под хвостами.
— Убить старушку, — лениво подумал Сева, продвигаясь все дальше, к концу перехода. — Вернуться и убить. А собачку — спасти. Будку ей построить…
…В вагоне была душная и потная давка. Севе, впрочем, удалось каким-то чудом юркнуть на единственное свободное место. Две девицы, претендовавшие, видимо, на это же место, окатили Севу двойной волной презрения и горечи и обиженно повисли на поручне прямо у него перед носом. Сева подавил в себе мгновенный интеллигентский позыв освободить дамам место — и остался сидеть. Были бы еще симпатичные хотя бы. А так — никакого стимула…
Он брезгливо уставился на девиц. Та, что левее, — очень некрасивая. Толстая, прямо какая-то даже распухшая… Лицо-блин, влажное от пота, все в мелких розовых прыщиках. Нос — красный, блестящий, мясистый, вообще, кажется, не вполне человеческий… Одета при этом во все белое, шелково-кружавчатое. Еще и в руках — перламутрово-белая курточка со светлой меховой оторочкой… Счастливо и уверенно улыбается. Что-то щебечет большим толстогубым ртом. Выглядит так, будто полчаса назад превратилась из Белоснежки в тролля и пока еще сама не заметила превращения…
Ее попутчица — просто некрасивая. Но в целом вполне вменяемо выглядящая (разве что слишком обтягивающие шмотки при ее тоже весьма обильных телесах). Вежливо слушает Белоснежку, кивает. Смотрит на нее с явным злорадством…
Поезд резко замедлил ход и, захлебнувшись испуганным воем, остановился в тоннеле. Пару раз истерично всхлипнул — и затих. Молча затаился в душной, длинной темноте.
— …двенадцатый этаж… а я спокойно шла прямо по карнизу, прикинь? — громко протараторила Белоснежка в наступившей вдруг тишине. Голос у нее был низкий и чуть гнусавый. Под стать внешности.
Сева попытался представить, как этот бегемот флегматично разгуливает по карнизу, но воображения ему не хватало. Видение заканчивалось, едва начавшись, стремительным падением белоснежной тушки и громким, неуклюжим шлепком об асфальт.
Поезд чуть вздрогнул и зашипел, но с места не тронулся.
И еще зашипел.
И еще. Словно перепуганный неврастеник, старающийся глубоко дышать, чтобы себя успокоить.
Потом — снова тихо. Тан тихо, что всему вагону слышна приглушенная какофония из больших, пушистых наушников загорелого мачо, развалившегося рядом с Севой. И еще слышно, как этот мачо меланхолично перемалывает мужественными челюстями какую-то невыносимо вонючую, ядреную свежесть…