— Зачем тебе на гору? — он смотрит на меня совершенно ошарашенно.
— Ну… ты научишь меня кататься на горных лыжах.
— Тебя? — Сдержанное презрение.
— Меня.
— Ты действительно хочешь? — Удивление.
Просто удивление.
…Не хочу. Нет, я не хочу, я не хочу. Ничего этого не хочу. Но если уж я не могу сказать «нет» — пусть лучше он мучает меня там, на горе.
По крайней мере это моя гора.
— Хочу.
— А ты понимаешь, что там я не смогу таскать тебя на тросе?
…На той стороне горы, где никто не катается на лыжах, на той стороне горы, где растет рыжий бурьян, на той стороне горы, где корни деревьев переплетаются под снегом, — на той стороне горы есть нора…
— Понимаю.
— Хорошо. Завтра я возьму тебя с собой.
…Это наша нора. Моя — и моей волшебницы. Кроме нас, о норе никто не знает.
Я прихожу туда примерно раз в неделю. Иногда чаще. Я приношу моей волшебнице письма и просовываю их в нору. Там всегда холодно; даже летом, даже в самую сильную жару внутренности норы покрыты инеем. Я просовываю письмо, и моя рука леденеет…
Моя волшебница забирает все письма.
— Только не вздумай меня опозорить! Никаких соплей!
…Моя волшебница живет в горе. Она живет там давно, много лет, много веков — с самого начала. С тех пор, как появилась гора.
Я никогда ее не видела и не знаю, как она выглядит. Она почему-то не хочет мне показываться, хотя я столько раз ее об этом просила!.. Но она отказывается. Она просто забирает письма, которые я приношу. Забирает к себе, внутрь горы…
— Никаких «не поеду — не могу»! Это тебе не лес. Там будут горнолыжники!
…В письмах я пишу ей про мои желания. А волшебница их потом исполняет. Не всегда, конечно… Но все же. Все же, как правило, исполняет. Особенно если письмо оформлено правильно…
— Понимаешь? Горнолыжники!
…Правильно это нужно делать так. В центре печатными буквами написать свое желание. Обвести его в кружок. По краям разрисовать страницу маленькими снежинками. Это все делается синей шариковой ручкой…
— Понимаешь? Горнолыжники!
…А потом — черной ручкой — нужно поверх всего нарисовать еще одну большую снежинку. А на обратной стороне написать три раза «Я так хочу». И подписаться — чтобы волшебница не сомневалась, что письмо именно от меня, а не от каких-нибудь посторонних.
— Понимаю. Горнолыжники.
Отец собирает со стола грязную посуду и кладет в раковину. Тарелку с маминой нетронутой порцией накрывает сверху другой тарелкой и отправляет в холодильник.
Горнолыжники… Меня как-то настораживает это слово. Горнолыжники, горнолыжники… Я чувствую опасность. Горнолыжники, горнолыжники, горнолыжники, горнолыжники… Я душу его, медленно выжимаю его, туго обвиваю его кольцами четких, беззвучных повторов. Жду, когда оно перестанет дышать и застынет, очистится от всякого смысла и умрет.
Горнолыжники, горнолыжники… Да что же это такое!.. горнолыжники… Оно все еще сопротивляется… Горнолыжники, горнолыжники, — осталось совсем немного. Горнолыжники… — нужно его добить. Горнолыжники… Ну вот. Наконец-то. Оно больше не дышит. Оно ничего больше не значит.
Горнолыжники, — зачем-то повторяю я снова. Как будто хочу что-то проверить. Как будто пинаю в бок покойника, чтобы убедиться, что он действительно мертв… Убеждаюсь. Вроде бы все в порядке.
Все в порядке, но мне что-то не нравится.
Горнолыжники, — говорю я беззвучно.
— Горнолыжники, — говорю я вслух.
Это как контрольный выстрел в голову. На всякий случай, мало ли что…
— Горнолыжники…
— Да что ты заладила? — раздражается отец.
Я молчу. Не объяснять же ему. Молчу.
Не объяснять же ему, что это слово — без всякого значения, просто набор звуков, просто оболочка, — оно не хочет умирать до конца. Придушенное, раздавленное, простреленное — оно все еще живет.