Я стараюсь.
Волшебница! Ты ведь здесь, совсем рядом, волшебница! Помоги мне дойти до горы…
— Ладно, ты давай пока, тренируй коньковый шаг, а я скачусь разок. — Отец оставляет меня одну и направляется к подъемнику.
Спасибо тебе, волшебница…
…Он цепляется бугелем за трос, и трос утягивает его на вершину. Я снимаю лыжи и подхожу к склону, волоча их за собой. Потом снова надеваю.
Отец спускается, тормозит в полуметре от меня, окатив меня фонтаном снежных брызг.
— Теперь — коньковым шагом обратно к раздевалке! — спокойно говорит он.
— А как же — скатываться? — хнычу я. — А как же — съезжать с горки?
— Сначала нужно освоить коньковый шаг. Съезжать будешь в следующий раз. Коньковым шагом — к раздевалке — марш! И жди меня там. Я немного покатаюсь.
Я медленно ползу к раздевалке. Потом снимаю лыжи и иду пешком. С трудом затаскиваю лыжи внутрь, с трудом отщелкиваю ледяные клипсы ботинок, с трудом стягиваю ботинки с ног; наконец надеваю свои сапоги.
В кармане куртки у меня припрятаны бумажка (уже оформленная, со снежинками и все такое — остается только вписать текст) и карандаш.
Я записываю свои восемь вопросов, сворачиваю бумажку вчетверо и бегу к норе. По корням очень удобно добираться до волшебной норы — все равно что по лестнице… Без лыж и ботинок ноги кажутся легкими, а тело невесомым. Как будто я похудела. Как будто я почти ничего не вешу.
От подножия до входа в нору — семь древесных ступенек — магическое число.
Вокруг норы — коричневые, прошлогодние, влажные от снега травинки, и заиндевевшие веточки полыни, и засохшие цветы-зонтики.
Я просовываю письмо в нору. Еще я кладу туда шоколадную конфету.
Я говорю:
— Волшебница, ответь мне, пожалуйста, правду.
Я говорю:
— Волшебница, съешь шоколадную конфету. Она очень вкусная. Если тебе понравится, я принесу еще. Сколько хочешь. Ты только ответь.
V
Воскресенье ничем не отличается от субботы. В воскресенье все повторяется снова. Папа смазывает наши лыжи. Мама кричит:
— Чудовище!
Мама кричит:
— У тебя нет души!
Отец напевает что-то себе под нос. Выражение полностью выбралось из него наружу, оно покрыло его лицо страшной маской.
Мама кричит:
— Оставь ребенка дома! Не води ее на гору! Ты ведь знаешь, что там, внутри! Ты ведь прекрасно знаешь, что внутри…
— Что внутри? — рявкает вдруг отец. — Что ты городишь? Ну? Я тебя слушаю — ЧТО ТАМ ВНУТРИ? Скажи это вслух. При ребенке.
Мама смотрит на него зло и затравленно, как кусачая собака, в которую вонзились шипы строгого ошейника.
— Ты знаешь, что там, — тихо рычит она.
— Не знаю, — говорит он. — Просвети.
— Там… то, что осталось… Отходы, — вдруг оживляется она. — Радиоактивные отходы. Это вредно для здоровья.
— Ну да, — саркастически ухмыляется отец. — И еще там следы от посадки НЛО. И радары американских спецслужб.
— Это вредно для здоровья, — без всякого выражения повторяет мать.
— Для здоровья вредно сидеть дома и жиреть. — Он выразительно переводит взгляд с матери на меня. — А заниматься зимними видами спорта для здоровья полезно. Соня, я ухожу. А ты как хочешь. Ты взрослая девочка.
Снова сноп искр и этот жуткий звук — ж-ж-ж-ж-ж-ж — как будто в мерзлых железяках замурованы сотни ос.
Осиное «ж-ж-ж-ж-ж» электрической дрелью сверлит мне руку, но я терплю. Голова под шапкой вспотела. За мной уже выстроилась огромная очередь на подъемник. Всем надоело. Все дают советы:
— Осторожненько, осторожненько цепляй!
— Не дергай!
— Не бойся!
— Быстрей давай!
— Пешком поднимайся!
— Помогите ей кто-нибудь!
Я чуть-чуть поворачиваю жужжащий бугель, чтобы два торчащих из него штырька плотно обхватили трос. Жужжание угрожающе усиливается — бугель дергается вслед за тросом — я дергаюсь вслед за бугелем — зажмуриваюсь — и снова падаю.
— Корова! — говорит кто-то тихо.
— Как вам не стыдно оскорблять ребенка! — говорит кто-то громко.
Я лежу на снегу с закрытыми глазами. Я корова. Моя толстая туша полностью блокирует доступ к подъемнику. Из-за меня никто не может подняться на гору. Я лежу и всем дико мешаю. Я не хочу открывать глаза. Я никого не вижу. Я не вижу, как кто-то меня видит. Значит, меня никто не видит…
— Дай-ка я тебе помогу. — Сильные руки уверенно и легко поднимают меня со снега. — Девочке не стоит лежать на холодном. Тем более на самом проходе.
Я открываю глаза: Леночкин папа заботливо отряхивает с моей куртки снег и улыбается во весь рот. Леночка стоит рядом и тоже улыбается, криво и противно, не размыкая губ, чтобы не было видно пластины для исправления прикуса.